Фонографика

К 120-летию Анны Ахматовой - Из книги Л.А.Шилова

2009-07-28T19:36:07Z

Из книги Л.А.Шилова "Голоса, зазвучавшие вновь. Записки звукоархивиста-шестидесятника" (М, 2004)

Фрагменты четырнадцатой главы “Фонд Анны Ахматовой»

...Но все-таки узнают голос мой...
Анна Ахматова

Осип Мандельштам писал, что стихи Ахматовой “сделаны из голоса, составляют с ним одно целое”. В своем знаменитом стихотворном портрете Ахматовой (“Вполоборота, о печаль...”) он говорит, что этот голос “души расковывает недра”. Мандельштам справедливо утверждал, что те счастливцы, которые слышали ахматовское чтение, “богаче будущих поколений, которые его не услышат”. Однако звукозапись внесла в это утверждение существенную поправку.

Первый раз авторское чтение Анны Ахматовой было записано С. И. Бернштейном в Институте живого слова в Петрограде ранней весной 1920 года. Ахматова прочитала тогда небольшую, строго продуманную подборку своих произведений, среди которых были и стихи из чрезвычайно популярного в те годы сборника “Четки” (в том числе “Перо задело о верх экипажа...”), отрывки из ранней поэмы “У самого моря” и звучные, величественные строки стихотворения, получившего в те годы большой общественный резонанс. <…> Речь идет о стихотворении “Когда в тоске самоубийства...”, которое всегда печаталось без двух первых строф и начиналось строчкой “Мне голос был. Он звал утешно...”.

Ахматовскую манеру чтения профессор Бернштейн, воспользовавшись удачной формулой Георгия Чулкова, определил как “стиль скорбного воспоминания”. При этом он отмечал, что такой стиль, так же как и “насыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама... надо признать особенностями декламации этих поэтов в гораздо большей степени, чем свойствами их поэзии”. (Бернштейн С.И. Эстетические предпосылки теории декламации. // Поэтика. — Л., 1927. — С. 44.)

Позже, когда под руководством С. И. Бернштейна я занялся переписью фоноваликов из его коллекции, он обратил мое внимание на такую особенность чтения Ахматовой, как интонационная завершенность произнесения каждого слова или словосочетания в стихотворной строке. В этом отношении (и только в этом) ее декламация может быть сопоставлена с чтецкой манерой Маяковского. Профессор Бернштейн предположил также, что, судя по типу декламации Ахматовой, время звучания читаемых ею стихотворений должно оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения. Эта догадка полностью подтвердилась, когда мы сравнили звукозаписи одного и того же стихотворения, отделенные друг от друга сорока двумя годами. Время их звучания совпало до секунды!

(Теперь, когда общий хронометраж ахматовского звукофонда, собранного в Литературном музее и содержащего разные варианты чтения одних и тех же произведений, приближается к восьми часам, появилась возможность уточнить наблюдение С. И. Бернштейна. В целом оно оказалось верным, хотя и выяснилось, что при абсолютной повторяемости интонационного рисунка время звучания одного и того же текста может колебаться в пределах нескольких секунд.)

Ахматовские записи, сделанные С. И. Бернштейном на восковых валиках парлографа (разновидность фонографа), дошли до наших дней в плохом состоянии. Их перепись, произведенная в начале 1965 года в фонотеке Союза писателей СССР, где я тогда работал, технически получилась не совсем хорошей. Особой надобности в демонстрации Ахматовой этих фонограмм не было, но зато у меня появился не столько повод, сколько предлог для поездки к ней в Комарово, небольшой поселок Литфонда, где она тогда жила. <…>

Привезенная мною старая фонограмма, казалось, мало заинтересовала Анну Андреевну. Во всяком случае, я не заметил у нее того интереса, с каким обычно человек слушает запись своего голоса, свою “голосовую фотографию”, да еще сделанную так давно.

Думая, что эта незаинтересованность происходит оттого, что запись столь несовершенна, я напомнил, что сделана она была на очень примитивном аппарате и много лет назад.

— Нет, мне всегда не везло с записями, — сказала Ахматова. — Всегда что-то случалось. Один раз — даже бомбежка. Во время войны Радиокомитет делал эту запись в квартире Зощенко. (Я знал, что Зощенко в то время много работал для радио, но почему запись делалась именно в его квартире, спросить не решился.) И вдруг обстрел!

<…>

Может быть, отчасти потому, что это был особый день — 9-е мая, Ахматова прочитала несколько стихотворений из цикла “Ветер войны”, которые, насколько мне известно, она в последние годы на магнитофон не записывала.

Еще она выбрала отрывки из “Поэмы без героя” и целиком — большой цикл “Полночные стихи”. Почти полностью он был написан ею двумя годами раньше, но завершающее стихотворение — совсем незадолго до записи, в начале 1965 года. Теперь Ахматова считала цикл вполне законченным и, вероятно, поэтому решила его прочесть.

Интонационно декламация Ахматовой сильно отличается от ее разговора. Она читает более низким голосом, несколько отрешенно и торжественно. Голос ее удивительно красив, полнозвучен, “виолончелен”, богат тембровыми оттенками. Чувствуется, что она сама хорошо его слышит и мастерски им управляет. Каждое слово произносится с какой-то особой весомостью. Редки, но очень выразительны отступления от общего напевного ритма, когда в более разговорной манере Ахматова как бы передает свое отношение к изображаемому. Звучание некоторых стихотворений отличается повышенной музыкальностью, то есть особо строгой размеренностью произнесения и слегка подчеркнутой мелодикой в некоторых фразах.

Так читает она, например, “Ночное посещение”. Может быть, потому, что за этими строками звучит ей музыка Вивальди, которую она упоминает в первой же строфе.

После некоторых колебаний (хотя я не раз повторил, что записываю не для радио, не для журнала, а “просто так, для истории”) Ахматова, заметив, правда: “Я не уверена, что это можно”, все же прочитала на мой магнитофон несколько фрагментов поэмы “Реквием”. (Замечу, что называть “Реквием” поэмой или циклом стихотворений, на мой взгляд, можно лишь условно, ибо подлинный жанр этого произведения с непреложной точностью обозначен самим названием.)

<…>

Поэтическая сила “Реквиема” необычайна. Но одно дело — читать эти строки на машинописной странице и совершенно другое — слышать их от автора — не только художника и летописца, но свидетеля и участника трагических событий.

И еще, как я убедился, одно дело — слушать эту запись самому или в узком кругу и совершенно другое — в переполненном зале. Так было весной 1987 года в Центральном Доме актера, где ахматовское чтение “Реквиема” впервые публично прозвучало на вечере из цикла “Голоса, зазвучавшие вновь” (а в декабре “Кругозор” дал первую пластиночную публикацию).

Кроме профессиональных радиожурналистов, ахматовский голос записывали на магнитофон в конце 50-х — начале 60-х годов люди самых разных специальностей, среди которых были и математик, и микробиолог, и редактор, и литературовед, и орнитолог. В 1956 году, например, ее записал известный лингвист профессор А.А.Реформатский, в 1958-м — поэт Наум Гребнев, в 1962-м — писатель Павел Лукницкий. Две большие записи в Ленинграде сделал поэт-переводчик Игн. Ивановский. Кажется, только на его магнитофон читала Ахматова стихи “Не оттого, что зеркало разбилось...”, “Я пришла к поэту в гости...”, “Заплаканная осень, как вдова...”. В 1963 году большую подборку ахматовских стихов записала группа работников Литературного музея, среди которых были И. М. Эйхенгольц и Т. Н. Конопацкая. Примерно тогда же М. В. Толмачев сделал запись, на основе которой составил позже небольшую пластинку стихотворений Ахматовой. Не только ее стихи, но и прозу, беседы зафиксировал на пленке историк и переводчик И. Д. Рожанский.

Записывали Ахматову и в Италии в 1964 году, а в следующем году — в Англии и во Франции. Пока мне удалось получить лишь английскую фонограмму со стихотворением “Лондонцам” и отрывком из “Поэмы без героя”.

Не хватает в коллекции Литературного музея и записей, сделанных журналистом Евгением Синицыным для радиостанции “Юность”; возможны новые находки в республиканских, областных радиокомитетах. Полагаю, что и в частных московских и ленинградских собраниях найдутся пока еще не известные нам магнитофонные пленки. Но уже сейчас фонд записей стихов, поэм, мемуаров и разговоров Анны Ахматовой, собранных в Литературном музее, достигает, как упоминалось выше, восьми часов звучания и дает достаточно полное представление почти обо всех сторонах ее творчества.

Думаю, что такая полнота и представительность ахматовского фонда во многом определяются самим ее отношением к звукозаписи — вдумчивым, серьезным и вместе с тем наивно-доверчивым. Ахматова, вероятно, лучше многих своих современников осознавала значение сохраненного голоса поэта для будущих читателей и слушателей. Поэтому, насколько я могу судить, она не только охотно выполняла пожелания своих немалочисленных (как теперь выясняется) “записывателей”, но и достаточно твердо корректировала их замыслы, дополняла уже сделанные записи чтением тех своих вещей, без которых собрание звучащих произведений представлялось ей неполным. Так, например, несколько раз, в разных обстоятельствах прочитала Ахматова на магнитофон стихотворения “Наследница”, “Тень”, “Мелхола”.

Вместе с тем, обращаясь к истории ахматовских звукозаписей, можно увидеть, как последовательно уклонялась она от чтения того, что было для ее творчества менее характерным или случайным.

Никому из журналистов так и не удалось, например, уговорить ее записать на пленку такие стихотворения, как “В пионерлагере”, “Приморский парк Победы”, “Песня мира”, “Поджигателям”, “Севморпуть”, “И в великой нашей отчизне...” и другие, написанные в начале 50-х годов под давлением внешних, очень тяжелых обстоятельств. Этих и подобных стихов в авторском чтении мы не услышим никогда. Подчеркнуто негодующе отзывалась Ахматова и на попытки запечатлеть на пленке те стихи или беседы, которые она сама “для вечности” не предназначала.

Среди ахматовских фонограмм, хранящихся в Литературном музее, лишь один раз зафиксировано чтение таких совсем ранних стихотворений, как “Читая Гамлета” (запись 1962 года) и “Любовь” (запись 1963 года). Объясняется это тем, что в последние годы жизни — а большинство записей было сделано именно тогда — Ахматова обычно вообще отклоняла просьбы прочитать ранние стихи.

Игн. Ивановский рассказывает в своих воспоминаниях (“Север”. 1969. № 6. — С. 115) о том, как, не соглашаясь записать на его магнитофон стихотворение “Сжала руки под темной вуалью...”, Анна Андреевна сказала: “Я забыла, как это произносится”.

Думаю, что это была лишь вежливая форма отказа читать одно из тех знаменитых стихотворений, особое пристрастие к которым иных читателей вызывало у нее оттенок досады. Но иногда некоторым счастливцам удавалось ее уговорить, и стихотворение “Сжала руки под темной вуалью...” дошло до нас даже на двух пленках: одна была записана в Москве поэтом Сергеем Дрофенко, другая — радиожурналисткой Зоей Давыдовой в Ленинграде.

<…>

Самую большую по времени звучания запись, посвященную раннему периоду жизни и творчества Ахматовой, посчастливилось сделать И. Д. Рожанскому в 1963 году. Пленка запечатлела воспоминания Анны Андреевны о встречах в 1911 году с Амедео Модильяни, тогда еще безвестным итальянским художником. Эти воспоминания были впоследствии опубликованы. Но звукозапись наряду с драгоценными приметами времени доносит до нас еще и интонации когда-то произнесенных фраз. Рассказывая, Ахматова передает некоторые фразы Модильяни по-французски, то есть так, как они звучали в устах художника.

Гораздо охотнее, чем ранние свои стихи, читала Ахматова лирику более поздних лет. Причем нередко записывала на магнитофон тот или иной цикл полностью. Правда, из цикла “Разрыв” иногда выбирала только одно стихотворение — “И как всегда бывает в дни разрыва...”, но чаще читала все три.

Известно несколько пленок, сохранивших ее чтение циклов “Cinque” и “Полночные стихи”. То, что Ахматова записала их целиком, понятно: эти стихотворения так тесно взаимосвязаны, что могут быть достаточно полно восприняты только в контексте всего цикла. Поэтому, на мой взгляд, неправомерны попытки включения в радиопередачи отдельных фрагментов этих записей: слишком многое теряют стихи ахматовских лирических циклов, вынутые из “естественной среды обитания”.

Большое место в звуковом фонде Ахматовой занимает тема поэтического творчества. И для радиопередач, и на магнитофоны любителей были записаны стихотворения из цикла “Тайны ремесла”. Их она включила в 1962 году и в первую свою грампластинку.

<…>

В годы войны Ахматова написала много прекрасных стихотворений; некоторые из них сохранились и в звукозаписи. Особенно часто звучит по радио и на пластинках стихотворение 1942 года “Мужество”.

<…>

Многие тени воскрешает ахматовская “Поэма без героя”, которая, тоже записана на пленку, и не один раз..

Примечательно, что один из фрагментов, долгое время отсутствовавший по цензурным условиям в печатном тексте поэмы, впервые был опубликован именно в пластинке Ахматовой (“гранд” 1968 года) и появился в журнале “Театр” как цитата из этой пластинки:

…И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской Земли.

Ряд прозаических и стихотворных фрагментов, в том числе и тех, что были опубликованы лишь в последнее время, а также примечательные звуковые варианты некоторых строк можно найти на компакт-диске “Анна Ахматова читает “Поэму без героя”. Этот диск, изданный очень небольшим пробным тиражом, предназначен для узкого круга специалистов: ведь “Поэма без героя” для восприятия на слух все-таки трудна. Я неоднократно в этом убеждался, предлагая слушателям вечеров, проводимых в Литературном музее, то один, то другой фрагмент ахматовской фонограммы. Пожалуй, легче всего воспринималась глава, посвященная Петербургу 1913 года.

<…>

Стихи Анны Ахматовой сейчас много и часто издают. На этом фоне менее заметны издания пластинок и дисков с записями авторского чтения. Между тем, одна из пластинок переиздавалась уже восемь раз, что для литературной пластинки является своеобразным рекордом.

А первая, маленькая пластинка со стихами из цикла “Тайны ремесла”, вышла еще при жизни Ахматовой, в 1962 году. Вторая, та, что выдержала восемь изданий, — была выпущена в 1968 году. В нее вошли стихи первой пластинки (кроме “Музы”), стихи военных лет, цикл “Cinque”, часть цикла “Полночные стихи”, фрагменты “Поэмы без героя”.

Еще года через два появилась маленькая пластинка лирических стихотворений, также уже несколько раз переизданная.

Несколько изданий выдержала и последняя, четвертая пластинка “Анна Ахматова. Стихи и проза”, вышедшая в 1984 году и составленная по звуковым материалам Ленинградского радио, Государственного литературного музея и частных коллекций. Вошли в нее и воспоминания о Модильяни и некоторые ранние стихи, записи которых до последнего времени были почти никому не известны (даже хорошо знающий ахматовское наследие Александр Межиров утверждал в телепередаче 1979 года, что в звукозаписях “остались только стихотворения позднего периода”.

Изданы уже и записи авторского чтения “Реквиема”, которые в фрагментах и полностью сохранились в нескольких звуковых собраниях — Н. Н. Брауна, Н. Н. Глен, И. М. Ивановского, О. А. Ладыженской, И. Д. Рожанского... Поэтому существует возможность услышать голос Анны Ахматовой, читающей весь этот необычайный, потрясающей поэтической силы цикл от начала до конца. И еще раз вспомнятся нам гордые, горькие и провидческие ахматовские строки:

...И все-таки узнают голос мой,
И все-таки ему опять поверят.

Кроме уже названных пластинок, отдельные стихи Ахматовой в авторском чтении представлены и на пластинках серий “Говорят писатели”, “Только одно стихотворение”, “Поэты читают свои стихи” и других. Со второй половины 60-х годов записи голоса Ахматовой издаются за рубежом.

Так, например, Би-би-си отпечатала пластинку, на которой Ахматова говорит на французском языке о “Поэме без героя”, читает отрывок из нее и еще несколько стихотворений. Запись сделана летом 1965 года. Тогда же, как это стало известно, она по просьбе известного литературоведа и переводчика Питера Нормана прочитала “Реквием” (эта запись была издана на компакт-кассете). Магнитофон для записи Питеру Норману одолжил известный в Англии литературный критик и автор радиобесед о русской литературе Виктор Франк.

<…>

...Мне довелось записывать на пленку многих литераторов. Вот уже сорок лет, как это несколько странное занятие является моей основной профессией. Но кажется, что с того памятного дня, когда я приехал с магнитофоном к Анне Андреевне Ахматовой, мне уже никогда не приходилось иметь дело с поэтом, который бы так ясно представлял себе, что читает стихи не только собеседнику, не только тому, кто сейчас сидит перед ним с микрофоном, и не только тому, кто, допустим, через неделю-другую будет слушать эту запись по радио или через год-другой — с пластинки, но читает для многих и многих будущих поколений. Чувство будущих читателей, будущих слушателей было у Ахматовой очень сильно.

Много лет спустя после посещения Комарова я узнал, что Анна Андреевна тогда так и не поверила, что запись делается “просто так, для истории”. В собрании ахматовских материалов поэта и переводчика А. Г. Наймана я нашел пометки Ахматовой, относящиеся к тому дню, — листок с перечнем прочитанных ею стихов, озаглавленный “Радио”. Впрочем, возможно, что Анна Андреевна просто не знала, как по-другому обозначить человека с репортерским микрофоном.

Но главное, что и в микрофон радиорепортера Анна Ахматова читала так, как читала бы для истории.

На прощание я сфотографировал Анну Ахматову на крыльце ее “Будки”, и эту фотографию считаю одной из самых больших удач своей журналистской жизни. <…>

Памяти Льва Лосева

2009-05-13T09:26:35Z

Еще не прошло и месяца со смерти Алексея Парщикова, а праздничные майские дни опять принесли печальную новость – 6 мая в Нью-Гемпшире умер поэт и эссеист Лев Владимирович Лосев. Ему был 71 год.

Весть вдвойне грустная: Лев Владимирович был не только выдающимся поэтом, но и ценителем, внимательным слушателем звучащей литературы.

Обычно говорят о влиянии на творчество Лосева поэзии Бродского, другом и биографом которого был Лев Владимирович. Здесь явная аберрация. Они, безусловно, взаимодействовали в интеллектуальном и человеческом плане - Бродский однажды сказал, что как к старшему в жизни относится только ко Льву Лосеву, но в плане поэтическом (и теперь это особенно важно подчеркнуть) Лосев был абсолютно самостоятелен. Это был большой русский поэт, наследие которого читателям еще предстоит освоить. (Так когда-то говорили о влиянии на Арсения Тарковского Мандельштама, и потребовались годы, чтобы понять и признать, что влияние это на самом деле ничтожно). Если бы сейчас кто-нибудь задумал написать исследование о русской поэзии, так сказать «от Бродского до наших дней», правильнее всего, на мой взгляд, было бы начать его со стихов Льва Лосева, именно по разности их поэтического взгляда на мир при общей ориентации на классическую форму стиха, унаследованную от акмеистов (хотя в стихах Лосева слышится иногда и дальнее эхо ОБЭРИУтов). Я убежден, что ни одна будущая антология современной (конца XX – начала XXI века) поэзии не обойдется без его стихов, и уж точно будет без них неполной.

Читает Лев Лосев:

CD-обозрения Павла Крючкова

2009-05-05T14:51:53Z

25. В долготу дней // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, № 4, 2009

В очередном номере «Нового мира» опубликовано 25-е по счету CD-обозрение Павла Крючкова, и это обозрение, как пишет автор, станет последним.

Увы. Очень жаль.

Начатый ровно 4 года назад (в апреле 2005 года), этот проект был единственным в своем роде, и само его существование в авторитетном литературном журнале отчасти «легитимировало», выводило из тени жанр звучащей литературы, не говоря уже о той неоценимой моральной поддержке, которую оказывали эти публикации любителям-одиночкам, вроде меня. Не скрою даже, что эти CD-обозрения стали одной из причин появления этого ЖЖ, и расставаться с ними, как со старыми друзьями, мне теперь жаль.

Но, как известно, «всему на свете приходят сроки…»

«Всего каких-то лет десять тому назад, - пишет Павел Крючков, подводя итоги проекта, - компакт-диски с голосами писателей исчислялись единицами, а редкие звуковые файлы на тех или иных литературных сайтах воспринимались как диковина. Сегодня Всемирная сеть приросла литературными аудио- и видеопроектами, книги поэтов все чаще выходят с приложениями в виде компакт-дисков, ловко крепимых внутри книги к твердому переплету, появились целые CD-аудиоантологии, на презентациях которых поэты-участники читают себя «вживую». Культурное явление на наших глазах превратилось в тенденцию и даже — в традицию. И мне радостно думать, что, пока оно было явлением, мы писали о нем, вольно или невольно способствуя (пусть и малым усилием!) его популяризации.

Все главное о явлении — сказано.

Мы вспомнили патриархов и учителей, совершили несколько литературоведческих и даже мемуарных экскурсов, поприветствовали начинания, поговорили о такой новой и странной еще вчера теме, как «аудионаследие» отдельного литератора, и даже опробовали собственный звуковой проект (и в Сети, и на архивных носителях).»

Мне особенно приятно, что среди сетевых проектов, посвященных звучащей литературе, в последней публикации отдельно отмечен мой журнал «Фонографика». С момента его запуска я старался отслеживать выходы новых СD-обозрений, и если вдруг кто-то из посетителей моего журнала не читал эти публикации Павла Крючкова, я очень рекомендую прочитать их. Они написаны интересно и профессионально. Автор знает и любит предмет своего исследования.

Для того чтобы вам было проще найти эти публикации, ниже я помещаю соответствующие ссылки.

Обозрения 1-5 (апрель-декабрь 2005)
«Голоса Шилова», Александр Блок, Осип Мандельштам, Анна Ахматова

Обозрения 6-10 (февраль-октябрь 2006)
Мария Петровых, Лидия Чуковская, Иосиф Бродский, «Футуристы и Алексей Крученых», Борис Чичибабин

Обозрения 11-13 (декабрь 2006 – апрель 2007)
Алексей Дидуров, «Лев Шилов: незавершенное («Голос Гумилева)», Корней Чуковский

Обозрения 14 и 15 (июнь – август 2007)
«Маяковский, Лиля Брик и Соснора»

Обозрения 16, 17, 18 и 19 (октябрь 2007 – апрель 2008)
«Борт Сергея Филиппова», коллекция А.И.Лукьянова, «Воскрешение звуком (публичная демонстрация аудиозаписей)», настоящее и будущее отдела звукозаписи Гослитмузея

Обозрения 20 – 22
Андрей Битов, поэт читает поэта

Обозрения 23 и 24
Александр Солженицын, «Голоса за холмами. Иностранные поэты»

25. В долготу дней // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, № 4, 2009

К 110-летию Владимира Набокова

2009-05-05T12:34:14Z

Еще один звуковой фрагмент к юбилею писателя.

Петербургский литературовед, библиограф и архивист Евгений Борисович Белодубровский рассказывает о неизвестных ранних стихах Владимира Набокова.

К 110-летию Владимира Набокова

2009-05-04T17:06:52Z

В 1996 году Лев Шилов и Сергей Филиппов подготовили для Гослитмузея методическую кассету «Читает Владимир Набоков». На этой пленке были собраны записи чтения Набоковым шести стихотворений Тютчева и трех стихотворений Пушкина, а также авторские записи нескольких стихотворений на русском и английском (в основном) языках. Завершало кассету стихотворение из «Лолиты», о котором мне хотелось бы сказать несколько слов:

Wanted, wanted: Dolores Haze.
Hair: brown. Lips: scarlet.
Age: five thousand three hundred days.
Profession: none, or "starlet." <…>

Cтихотворение это хорошо известно, и авторский перевод можно найти в любом русском издании (25-я глава второй части романа) или в сети (например, здесь).

Запись стихоторения на плёнку была сделана 5 апреля 1964 года, когда Набоков выступал в нью-йоркском еврейском культурном центре «92nd street Y». Писатель прочитал тогда «Балладу о Лонгвуд Глен», несколько отрывков из романа «Бледный огонь», лекцию о русской поэзии, и завершил свое выступление этим стихотворением. Вот эта запись:

В коллекции редких книг и рукописей Корнельского университета, где Набоков профессорствовал с 1948 по 1958 год, хранится обнаруженный сравнительно недавно автограф этого стихотворения. Он выполнен на свободных страницах авторского экземпляра набоковских «Стихотворений» (“Poems”) издания 1961 года. Вот фотокопия этого автографа (кликнуть для увеличения):

Сопоставление аудиозаписи и рукописи наводит на некоторые размышления.

Во-первых, привлекает внимание пометка «5 min.» рядом с заголовком «Poem from Lolita», сделанная, как установлено, рукой Набокова. Эти «5 min.» примерно соответствуют времени чтения автором стихотворения (фактически фонограмма длится около 4-х минут, но, возможно, Набокову здесь не нужна была хронометрическая точность). Кроме того, здесь же, в рукописи, стихотворению предпослана ремарка «Written by Humbert Humbert after Lolita’s disappearance», дословно совпадающая с предварительным комментарием Набокова в аудиозаписи.

Далее: в последней строфе автором вычеркнуто «Dolores» и сверху поставлено «Lolita». Строка, таким образом, стала звучать: «My car is limping, Lolita Haze,». Именно так он и читает в записи 1964 года. Но в опубликованном английском оригинале (во всяком случае в издании, которое мне приходилось видеть) здесь стоит «Dolores». (Напомню, что роман на английском языке впервые опубликован в Париже в 1955, в Нью-Йорке – в 1958, а в 1962 вышел знаменитый фильм Стэнли Кубрика, познакомивший с романом, как принято говорить, широкую аудиторию).

И, наконец, дополнительные пометки в рукописи (подчеркивания, ударения) практически точно соответствуют интонационным модуляциям в аудиозаписи. Особенно отчетливо это слышно во второй строфе, когда Набоков делает особенное интонационное ударение на слове «Why» в строке «Why are you hiding, darling?», как бы растягивая его. Это же слово подчеркнуто в рукописи двумя чертами.

Что же всё это значит?

Можно предположить, что автограф, хранящийся в Корнельском университете, появился на чистых листах книги 1961 года именно при подготовке к нью-йоркскому выступлению.

Вероятно, Набоков переписал стихотворение, желая включить его в программу встречи (поменяв при этом по каким-то одному ему известным причинам имя в последней строфе). Потом он проверил (просто для себя или по просьбе организаторов выступления) сколько времени занимает чтение («5 min.») и записал небольшой предваряющий комментарий «Written by Humbert Humbert…».

Даже если это предположение неверно, и запись стихотворения появилась при подготовке к какому-то другому, более раннему выступлению (какому? когда?), на встрече в «92nd street Y» 5 апреля 1964 года Набоков, как явственно слышно из аудиозаписи, читал именно по корнельскому автографу, и мы, таким образом, имеем редчайшую возможность слышать авторское исполнение стихотворения и, одновременно, видеть текст, которым пользовался автор.

Поэт-авиатор Василий Каменский

2009-05-03T09:57:27Z

17 апреля исполнилось 125 лет со дня его рождения. Первое, что приходит в голову почти всем, это пять строчек из «Стеньки Разина»:

Сарынь на кичку,
Ядреный лапоть
Пошел шататься по берегам.
Сарынь на кичку.
Казань - Саратов…

Дальше обычно уже никто не помнит. Вот и в беседе с В.Д. Дувакиным, записанной в 1968 году, частый посетитель московского "Кафе поэтов" Дмитрий Алексеевич Егоров, когда пошёл разговор о Каменском, вспомнил то же: «…невероятно мощный голос. Когда он читал "Стеньку Разина"... это было невероятно - разгульно, мощно и так далее...» Это было в 1917 году.

*

Биография Каменского так и просится в киносценарий. Впрочем, появись он в самом деле, скептики, вероятно, посчитали бы, что это "чересчур": сирота, бухгалтер, профессиональный актер, революционер-железнодорожник, поэт, художник, агротехник, строитель и архитекотр, изобретатель, пионер отечественной авиации, чудом уцелевший после падения самолета, основатель и убежденный пропагандист русского футуризма, побывавший в тюрьме в 1905-м и 1918-м и чудом избежавший застенков НКВД в 1937-м, знакомый Куприна и Сологуба, друг Маяковского и Хлебникова, киноактер и, в конце жизни, инвалид, на долгие годы лишенный возможности двигаться, но не павший духом - не слишком ли для одного человека?

Нет, если это - Василий Каменский.

Он был непобедимым оптимистом, бунтарем, искателем, будетлянином. Быть Василием Каменским - это значит быть вечно восемнадцатилетним», - говорили о нем современники. Он сам называл себя «песнебойцем» и «солнцачом». И, действительно, как будто бы проглотил атом Солнца, который всю жизнь питал его стихи и его самого неукротимой энергией и творческим огнем. «Он родился задолго до того, как поднялся в воздух первый летательный аппарат братьев Райт, а в последний год своей жизни, безнадежно больной, лишенный возможности говорить и двигаться, поймал, как луч заходящего солнца, улыбку Юрия Гагарина…» И добавлю: родился, когда умами властвовали Надсон, Апухтин и Фофанов, и успел заглянуть в будущее, где первые, но уверенные шаги делал Бродский и близки уже были вечера в Политехническом. Удивительная судьба!

После выхода в свет поэмы "Маяковский начинается" Николай Асеев подарил эту книгу Каменскому с надписью: "Дорогому и единственному Василию Васильевичу Каменскому, капитану корабля, на котором адмиралом эскадры поэзии прошел сквозь жизнь Велимир Хлебников, где дальнобойным орудием поворачивался Володя Маяковский, на котором я взбирался юнгой на мачты".

*

Послушайте в авторском чтении знаменитые строчки, с которых мы начали эту публикацию. Запись 1959 года сделана в московской радиостудии. Отрывок из поэмы «Степан Разин» читает Василий Каменский.

Памяти Алексея Парщикова

2009-04-17T08:47:54Z

3 апреля в Кёльне умер поэт Алексей Парщиков.

Он был лауреатом престижных литературных премий и признаным открывателем метареализма (то есть мета-физического или мета-форического реализма) в современной русской поэзии. Но это всё - не важно. Важно, что он имел свою собственную неповторимую поэтическую интонацию, с которой войдет в историю нашей литературы (хотя, вероятно, никогда не попадет в школьные учебники).

Его метафоры - это метафоры удивления. Их бесполезно осмысливать рационально - надо уметь ощутить. Как написал один критик, малейшее явление в стихах Парщикова вырастает до размеров Вавилонской башни: вещь заменяет бытие, изменяет пропорции и акценты, образы льются параллельными потоками. В этом смысле он наследует не Хлебникову, а Мандельштаму - его строка всегда "закрытый поворот" - никогда не знаешь какая реальность вырастет за ней.

Слушать (как и читать) стихи Парщикова надо по его же совету: выбирая для себя нужный модуль - центробежный или центростремительный. Иначе либо вылетишь, либо будешь раздавлен. Вот одно из стихотворений в исполнении автора.

Видеожурнал - К 200-летию Гоголя

2009-04-03T19:25:54Z

100-летие В.Д.Дувакина

2009-04-02T17:42:31Z

13 марта в новом здании научной библиотеки МГУ состоялась встреча , посвященная 100-летию известного филолога и преподавателя, выдающегося звукоархивиста, основателя собрания фонодокументов по истории отечественной культуры и науки XX века Виктора Дмитриевича Дувакина. Выступали его друзья, коллеги и ученики, была устроена выставка фотографий, книг и публикаций, демонстрировались фрагменты аудиозаписей. В издательстве Прогресс-Плеяда к юбилею вышла книга «Возвышенный корабль. Виктор Дмитриевич Дувакин в воспоминаниях современников» (М, 2009).

*

Споря однажды с переводчиком и искусствоведом С.В.Шервинским о необходимости устных воспоминаний и принципиальном отличии таких записей от литературных (письменных) мемуаров, Виктор Дмитриевич Дувакин в нескольких, сказанных в пылу полемики фразах, фактически сформулировал профессиональное кредо историка-звукоархивиста: «…Мне нужна не curriculum vitae, - сказал он, - мне нужен живой человеческий рассказ… В [магнитофонной] записи живой человек, говорящий, и живой человек, о котором говорится, сохраняется по-другому и в чем-то менее полно, а в чем-то более полно, чем в письменной речи… Я стараюсь [записать, сберечь то, что еще можно], хотя прекрасно понимаю, что моя работа подобна работе человека, который встал, положим, с ведерком, даже с большой бадьей, на берегу Байкала и стал бы его вычерпывать. Но лучше что-нибудь, чем ничего!.. »

И надо сказать, что Виктор Дмитриевич со своим «ведерком» действительно сделал в отечественной звукоархивистике удивительно много. Достаточно вспомнить, что именно он, будучи еще до войны, сотрудником Гослитмузея, в 1938 году по собственной инициативе и практически на собственные средства перевез из Ленинграда в Москву уже практически бесхозные к тому времени фоновалики, записанные С.И.Бернштейном, и тем самым спас от гибели хорошо известные нам теперь голоса Блока, Маяковского, Брюсова, Гумилева… О том, как это происходило, Виктор Дмитриевич подробно рассказал в 1970-е годы Л.А.Шилову, бывшему, к слову сказать, его учеником в на филфаке МГУ.

В 1966 году в связи с позицией Виктора Дмитриевича Дувакина в деле Синявского-Даниэля - а он выступил в том процессе единственным (!) свидетелем защиты - Дувакина отстранили от преподавания и уволили с факультета как "не соответствующего занимаемой должности". Было сказано: «Если преподаватель не может отличить советскую литературу от антисоветской – ему не место на филологическом факультете».

После многочисленных обращений студентов и преподавателей, ходатайствовавших за Виктора Дмитриевича, и личной просьбы знаменитых математиков Александрова и Колмогорова, ректор МГУ Иван Георгиевич Петровский, взяв на это деньги из ректорского фонда, зачислил Дувакина старшим научным сотрудником на кафедру научной информации, где Виктор Дмитриевич (опять же по собственной инициативе) начал создавать фонд звуковых мемуаров по истории русской культуры первой трети XX века.

С мая 1966 по июнь 1982 года с простейшим звукозаписывающим оборудованием (громоздкий катушечный магнитофон, слабенькие микрофоны), при помощи только нескольких своих учениц Виктор Дмитриевич Дувакин сумел записать 836 магнитофонных пленок, проведя беседы с более чем 300 деятелями науки и культуры. Если учесть, что каждая запись сопровождалась сначала долгими и подчас трудными переговорами, а потом требовала аннтирования и научного анализа - результат покажется просто феноменальным.

Сейчас это собрание записей стало основой фондов Отдела устной истории фундаментальной библиотеки Московского университета, и продолжает осваиваться исследователями. Расшифровывая записи (а работа эта достаточно кропотливая), ученики и сотрудники В.Д. Дувакина готовят и издают книги, которые становятся заметными событиями (таковы, например, «Беседы с М.М.Бахтиным», «Воспоминания Н.В.Тимофеева-Ресовского»); пленки дают материал для интересных публикаций по истории культуры и науки. Кроме того, сотрудники Отдела устной истории продолжают записывать живые воспоминания, и собрание фонодокументов уже достигло полутора тысяч.

Тем, кто не знаком с именем и деятельностью Виктора Дмитриевича Дувакина, я очень рекомендую прочесть эту статью:

Споров Д. Живая речь ушедшей эпохи: собрание Виктора Дувакина // Новое литературное обозрение, № 74, 2005.

Там же приводится библиография уже опубликованных материалов.

Юрий Олеша

2009-03-26T15:42:33Z

Примерно год тому назад я рассказывал о звучащем альманахе «Юрий Олеша». Повторяться нет смысла, но сейчас, в дни 110-летия писателя, мне хотелось бы дополнить ту публикацию звуковым фрагментом. Это - миниатюра «Сердце» из книги «Ни дня без строчки». Запись сделана писателем Филиппом Гоппом на домашний магнитофон (отсюда фоновые шумы). Читает Юрий Карлович Олеша.

Старая пластинка. "Михаил Ромм. Устные рассказы"

2009-03-18T12:17:47Z

На самом деле, это не одна пластинка, а целое «собрание сочинений», состоящее из семи дисков. Знаменитый кинорежиссер Михаил Ильич Ромм записал когда-то на домашний магнитофон, как он сам выразился, «новеллы, которые попались ему по дороге в его жизни», и вот, часть этих записей была обработана и выпущена фирмой «Мелодия» в конце 1980-х.

Материал этот представляет большой интерес: в своих устных рассказах (а записывались они в конце 60-х – начале 70-х годов) Ромм не побоялся вполне отчетливо продемонстрировать советские методы управления культурой и искусством, дав попутно убийственно-точные характеристики целого ряда партийных и «общественных» деятелей от Сталина и Хрущева до Большакова и Дукельского, от Горького и Шолохова до Михалкова и Грибачева.

Среди действующих лиц этих рассказов – Эйзенштейн, Солженицын, Эрнст Неизвестный, Аркадий Аркадьевич Пластов и многие другие писатели, художники, кинематографисты… Вдвойне ценно, что эти живые воспоминания фиксируют суждения не стороннего наблюдателя или исследователя, а исходят от непосредственного участника событий. Причем обладающего феноменальной наблюдательностью и выдающимся даром рассказчика.

Рассказы получились действительно острые. Недаром, зная о существовании этого звучащего архива, некоторые учреждения, распоряжавшиеся творческим наследием режиссера, оказывали давление на его родственников, желая наложить на эти записи свою лапу. По счастью это им не удалось.

Вот два небольших рассказа Михаила Ромма - «Фильм для Сталина» и «Кинематографисты в гостях у Горького и Ромена Роллана» .

Вышедшая в 1990-м году седьмая, заключительная, пластинка серии сопровождалась статьей дочери Михаила Ромма, Натальи Кузьминой. Вот эта статья с некоторыми сокращениями.

"Михаил Ильич Ромм всю жизнь любил рассказывать и делал это блестяще.<…> Сколько помню отца, он всегда, придя домой с работы, поев и чуть-чуть отдохнув, обычно «докладывал» семейству «основные события» дня. И эти самые «основные события» в его изложении превращались в маленькие своеобразные произведения искусства, чаще всего веселые.

А в жизни Ромма было далеко не все так уж и весело: и неоднократные увольнения со студии «за самоволие» и из ВГИКа за то же, суд, чести над ним по обвинению в «безродном космополитизме», стычки с руководством кинематографии, а позже и телевидения, крупные неприятности с ЦК и так далее. А начальство Ромма всегда не любило: «неудобным» он был для них человеком. Но Ромм умел каким-то удивительным, совершенно непостижимым образом отряхнуться от дураков, бюрократов, а порой и просто откровенных мерзавцев. <…> Юмор спасал Ромма на протяжении всей жизни и одновременно помогал многим кинематографистам и друзьям Ромма.

Шесть лет, с 1956-го по 1962 год, Ромм не ставил фильмов. Шел внутренний процесс пересмотра своего творчества, «сдирания шкуры навыков». Моя мама Елена Александровна Кузьмина, жена Ромма, говорила ему: «Ну, чего ты мучаешься?! Сиди себе дома да пиши. Ты же прекрасно пишешь, ты бы мог быть писателем!» — «Да никакой я не писатель! Не могу я писать, сидя в тишине кабинета». Действительно, Ромму необходимо было всегда находиться в гуще событий, необходимо было ощущение людей, жизни. Если вдруг в доме переставал трезвонить телефон или затихал поток бесконечных посетителей, Ромм мрачнел. Ему необходимо было ОБЩЕНИЕ. Кто-то сказал, что «дар общения — это дар божий, который редко кому дается». Ромм обладал этим даром в полной мере, и его рассказы были одной из форм этого общения. А вот записать их на бумаге у Ромма никогда не возникало желания. «Мысль обгоняет руку, — говорил Ромм, — И пока пишешь, забываешь, о чем хотел сказать».

Если не ошибаюсь, то году в 1966-м, уже работая над озвучанием фильма «Обыкновенный фашизм» с переводом его на немецкий язык в ГДР, Ромм, что называется, «сломался»: «Купил магнитофон, уж очень был хорош! Проклятый капитализм попутал!»

И вот на даче, в своем кабинете, на втором этаже, плотно закрывшись от нас. Ромм начинает пробовать наговаривать свои новеллы-рассказы на магнитофон, поначалу стесняясь даже самого себя, а еще больше — магнитофона. Это оказалось совсем другим видом искусства значительно более трудным, чем живой рассказ в непосредственном общении с собеседником. Первые рассказы Ромм перезаписывал по два, по три раза. Искал форму, искал какие-то лишь ему ведомые законы, которые требует запись на пленку. Наговаривал стоя или ходил из угла в угол, как всегда, темпераментно, решительно. Курил. На ходу то удалялся, то приближался к магнитофону. Но магнитофончик, маленький, совсем дешевенький, оказался действительно прекрасным: он ровно брал голос Ромма, в одном диапазоне. И только гул пролетающих над дачей самолетов, лай собак и голоса домашних, доносящиеся с первого этажа и из сада, свидетельствовали о том, что запись ведется не в тонстудии. А то, что пленка кое-где «загрязнена» звукам» дома, так, может быть, в этом даже есть своя прелесть.

Через какое-то время Ромм решился, наконец, показать (он именно так и говорил всегда: «показать», а «не дать послушать») своим друзьям, прямо там, на даче, первые свои рассказы. Это были «Тост Николая Шенгелая» и «Семен Семенович Дукельский». Собралось несколько писателей, профессионалов, более чем «поднаторевших» в своем цеховом деле. И, тем не менее, рассказы Ромма вызвали бурю восторгов. Смешные и грустные, ироничные, они были сделан не только на высоком артистическом уровне. Они были сделаны точно — социально и исторически. «Бесконечно интересные, маленькие законченные шедевры» — такова была реакция первых слушателей. Вот тогда-то, видимо, Ромм и надумал делать «Книгу устных рассказов», начал систематически, но без какой-либо хронологической последовательности наговаривать на магнитофон новеллы для этой своеобразной книги: «что придет на ум, то и говорю»

В результате этого решения «что придет на ум, то и говорю» материал книги получался настолько острый, что Ромму стало очевидно, что он делает книгу «в стол». Это сейчас, в пору гласности, пожалуй, уже мало чем можно удивить народ. А тогда, в 1966 — 1967 годах, такие материалы, как, например, рассказы «В дни смерти Сталина» или «Четыре встречи с Н. С. Хрущевым», вызывали у слушателей реакцию, близкую к шоковой. <…>

Прошло столько лет с момента диктовки этих рассказов, а они и по сей день не потеряли своей остроты. <…> Основным завораживающим свойством этих рассказов было (и остается) абсолютное узнавание слушателями времени и людей. Когда Ромм показывал свои новеллы, его просили поставить их во второй и в третий раз! Думаю, что Ромм, наблюдая за слушателями, за их реакцией, получал не меньшее удовольствие, чем слушатели: Ромму всегда было очень важно, чтобы он был понят зрителем, слушателем, читателем сейчас, сегодня, а не только в будущем, на что уповали, скажем, даже некоторые его ученики. Ромм был понятен своим современникам и перешагнул в будущее. <…> «Зрение» Ромма — художника и гражданина — уникально.

Весь материал, кроме нескольких рассказов, — так сказать, наиболее нейтральных, изданных фирмой «Мелодия» в 1983 году, — лежал в домашнем архиве и ждал своего часа. И дождался. <…>

И последнее, что хотелось бы мне сказать. В каждом человеке сидит внутренний цензор, который иногда бывает сильнее цензора внешнего. И еще в человеке сидит не изжитый со временем страх. Во всяком случае, во мне этот страх сидит. И если бы не постоянный редактор всех пластинок М. И. Ромма — Наталья Кислова, я, наверное, наделала бы много глупостей, настаивая на купюрах, но она этого не допустила. <…> Пользуясь предложенной мне возможностью написать об истории [«Устных рассказов» Михаила Ильича Ромма»], хочу выразить бесконечную благодарность всем, кто принимал участие в издании этих пластинок: умному, чуткому редактору Н. Кисловой, реставратору, «снайперу» в своем деле Т. Павловой, художнику-кудеснику оформителю пластинок Н. Чернышевой, дирекции фирмы «Мелодия», открывшей зеленую улицу столь многотрудной, но радостной работе, вернувшей Михаила Ильича Ромма тысячам слушателей, читателей, зрителей"

К 80-летию Фазиля Искандера

2009-03-17T19:49:38Z

Быть современником такого писателя как Фазиль Искандер для читателя (говорю сейчас о себе, конечно) - большая радость. Но великолепный прозаик, удивительный, самобытный поэт и просто мудрый человек, Фазиль Искандер, еще и прекрасный исполнитель своих произведений, а это, как мы знаем, тоже большое искусство.

Ко дню рождения классика мне хотелось бы предложить читателям «Фонографики» послушать стихотворение «Баллада об охоте и зимнем винограде»:

и рассказ «Жил старик со своею старушкой»:

в авторском исполнении.

Очень надеюсь, что Фазиль Абдулович Искандер проживет еще много, как это принято на Кавказе, лет, а мы еще не раз прочитаем и услышим его новые стихи и рассказы. И пускай знаменитый роман «Сандро из Чегема» прирастает новыми главами.

Видеожурнал - Виктор Петрович Астафьев

2009-03-11T11:38:47Z

Виктор Петрович Астафьев размышляет об интеллигентности, духовности и культуре. Запись была сделана в 1993 году во время поездки писателя на теплоходе по Средиземноморью в составе Международной культурной миссии "Истоки".

Новое обозрение Павла Крючкова

2009-02-21T19:59:52Z

24. Голоса за холмами. Иностранные поэты // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, №2, 2009.

На этот раз речь идет о зарубежной литературной звукоархивистике. Правда, как справедливо отмечает автор обозрения, тема эта не такова, чтобы ее можно было исчерпать одной публикацией, поэтому обозрение, как свойственно этому жанру, лишь намечает контуры.

Согласен, здесь нужно бы объемное исследование, только оно (уж простите за пессимизм) вряд ли когда-нибудь будет написано – слишком специфичен и обширен (в том числе географически) материал. Даже если вести речь только о национальных архивах США, радиостанциях, киностудиях, звукозаписывающих компаниях, музеях и колледжах – описание литературного наследия, хранящегося в их фонотеках, займет, я полагаю, не один том. Что уж говорить, об освоении этого фонда, его научной оценке, широкого распространения. Да и копирайт там – не пустой звук. А, ведь, есть еще Латинская Америка – практически неоткрытый архивный материк. Бог знает, какие сокровища хранятся там под спудом.

Всё это, однако, еще мало кого интересует. Как у нас, так и у них.

Так получилось, что в начале этого года я провел несколько недель недалеко от Нью-Йорка и в самом Городе. Естественно, я попытался использовать это время с максимальной пользой - облазил десятка два букинистических магазинов, виниловых развалов и распродаж подержанных дисков, о каких удалось узнать из различных путеводителей и которые попались по пути. Что сказать? Улов крайне невелик. Нет, почти в каждом месте был отдельный стеллаж или полочка, помеченная табличкой «Spoken word» (термин, кстати, весьма емкий и, на мой взгляд, удачный), сотрудники всегда относились к моим розыскам с пониманием, и им не приходилось, как это не раз бывало в Москве и, особенно, в других российских городах, по десять минут объяснять что такое «читает автор» и почему «какой-то известный артист» мне не подойдет. Но, увы…

Вот, напротив знаменитого букинистического магазина «Strand» на углу Двенадцатой улицы и Бродвея (Нью-Йорк О.Генри!) примостился почти незаметный магазинчик старых пластинок – чего там только не было: речи Уинстона Черчилля, записанные им самим, голоса Голды Меир, Мартина Лютера Кинга, всех президентов, начиная чуть ли ни с Гардинга и т.д. и т.п. (кстати, все очень не дешевые). Из литераторов же оказался, как ни смешно, только Evgeniy Evtushenko, изданный «Мелодией» альбомом из двух дисков-гигантов в каком-то экспортно-пропагандистском варианте. Я спросил: «Почему?» Пожилая интеллигентная женщна-хозяйка ответила: «Спроса на литературные записи почти нет, мы их стараемся и не брать, когда приносят».

Тем не менее, трехдисковая The Caedmon Poetry Collection, о которой расказывается в обозрении, и которую мне тоже удалось приобрести, действительно порадовала: Йейтс, Оден, Каммингс, Фрост, Элиот, Пабло Неруда, Эзра Паунд, друг Бродского Дерек Уолкотт, сам Бродский… Замечательная по полноте и разнообразию антология. И удобно оформленная.

«…Мне видится, - пишет Павел Крючков, - аудиоальманах с избранными звукозаписями зарубежных поэтов, соединенными с комментариями и чтением тех, кто их переводил и о них писал. Верю, что когда-нибудь такое издание в России осуществится. И рядом с записью Одена будет Бродский, с Робертом Фростом — Олег Чухонцев и — если отыщется — Андрей Сергеев. Записи чтения Эудженио Монтале и Сальваторе Квазимодо мне слышатся «аранжированными» Евгением Солоновичем, Октавио Паса — Гелескулом и Грушко. Записи Шеймаса Хини и Йейтса непредставимы для меня без голоса Григория Кружкова, Жана Кокто и Рене Шара — без Михаила Яснова. Имен должно быть гораздо больше, но главное, что подобный проект соединит многое со многим: стихи наших любимых иностранцев приобретут большую стереоскопичность, еще более приблизят этих людей к нам, воистину оживят их».

С этим нельзя не согласиться.

Александр Кушнер - "Голос -это работа души..."

2009-02-15T15:51:34Z

Голос - это работа души,
Это воздух, озвученный нами.
Это нёбные ниши, кряжи,
Альвеолы и зубы с губами.

Как на корочке хлебной прикус,
На горячей болванке воздушной
Отпечатан характер и вкус,
Грузный облик наш или тщедушный.

Соловей перебьет соловья,
Запоют, основной и резервный,
И не знаю, заслушавшись, я,
Где теперь тут второй, а где первый.

А для наших земных голосов
Нет замены - высокий ли, тусклый,
Он один: нет ему двойников
На звучащей шкале этой узкой.

И последним сдается - сперва
Вянет почерк и волос тускнеет.
И на что-то надежда жива
В нем, когда уже кровь холодеет.

Читает Иосиф Бродский

2009-01-29T06:48:21Z

Венеция, о. Сан-Микеле, сентябрь 2008 (фото PRS)

Памяти Осипа Мандельштама - Из книги Л.А.Шилова

2009-01-26T07:04:56Z

Из книги Л.А.Шилова "Голоса, зазвучавшие вновь. Записки звукоархивиста-шестидесятника" (М, 2004)

Фрагмент семнадцатой главы “Первая в мире»

<...>На то, что многие стихи Осипа Мандельштама посвящены таинствам звучащей речи, обратил внимание еще один из первых рецензентов его книги “Камень” — Максимилиан Волошин. “Мандельштам не хочет разговаривать стихом, это прирожден¬ный певец, и признает он не чтение стихов, а патетическую декламацию. Его идеал — театр Расина, когда “расплавленный страданьем крепнет голос, и достигает скорбного закала негодованьем раскаленный слог”, — так писал Волошин о своеобразии поэзии Мандельштама, для которой, по его мнению, так много зна¬чит интонация авторского произнесения.

Интонации его были выразительны и разнообразны. По свидетельствам мемуаристов, Мандельштам читал торжественно, напевно, очень музыкально. В его чтении особенно примечательно то, что его интонирование не столько выявляло смысл стихотворения, сколько создавало определенную эмоциональную окраску. Движением голоса он стремился передать (и передавал!) то, что только словом выразить невозможно.

Мандельштам много думал и писал о звучании поэтической речи. Иногда даже кажется, что он несколько преувеличивал преимущества звучащего слова перед “немым” текстом. Говорил, например, что стихи Ахматовой “сделаны из голоса и существуют только вместе с ним…”. Мандельштам утверждал (опять же несколько преувеличивая), что он один в России “работает с голоса” и что вообще поэзия по-настоящему живет лишь в звучании, в исполнении. Причем, разумеется, не во всяком, но лишь в том, какое он называл “понимающим исполнением”.

Все записи чтения Осипа Мандельштама сделаны в двадцатых годах профессором Института истории искусств Сергеем Игнатьевичем Бернштейном. Мандельштам знал и ценил его работу по исследованию звучащей речи. И когда он писал: “Петербург, у меня еще есть адреса, по которым найду мертвецов голоса”, то, возможно, он имел в виду не только голоса таких близких ему людей, как Николай Гумилев, и те места, которые в памяти Мандельштама связывались с этим поэтом, но и довольно обширную к тому времени коллекцию голосов писателей, составленную С. И. Бернштейном в “Зубовском”, как его иногда называли, институте.

Как раз в то время, когда писалось это стихотворение (декабрь 1930 года), лабораторию С. И. Бернштейна грубо и несправедливо критиковали, и вскоре ее работа была вообще прекращена.

Н. Я. Мандельштам писала: “…Фонотеку С.И. Бернштейна уничтожили, а его выгнали из Зубовского института за формализм. Там были записи Гумилева и Мандельштама. Это был период, когда рассеивали по ветру прах погибших. Фотографии — их очень мало — я хранила наравне и с теми же методами, что и рукописи, а записи голоса были не в моем распоряжении. <…> Впрочем, голос сохранился в самом строении стихов, и сейчас, когда немота и безгласье кончаются, тысячи мальчишек уловили дыхание стихов, услышали их тональность и невольно повторяют авторские интонации. Ничего развеять по ветру нельзя. К счастью, этими стихами еще не завладели актеры, дикторы и школьные учителя”.

К нашему счастью, значительная часть фонотеки С. И. Бернштейна сохранилась, и некоторые из ее восковых валиков, в том числе записи голоса Мандельштама, дожили до наших дней и теперь зазвучали вновь.

Занимаясь реставрацией мандельштамовских звукозаписей, я не раз вспоминал его строки:

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда…

Огромной радостью было для меня постепенное возвращение почти из небытия голоса поэта, читающего “Цыганку” (“Сегодня ночью, не солгу...”), “Нет, никогда, ничей я не был современник...”, “Сегодня дурной день...” — стихи, которые теперь стали классикой.
Человеком, удостоверявшим степень при¬ближения записей к подлинному звучанию, консультантом реставрации была М. С. Петровых, замечательные стихи которой сейчас получают все более широкое распространение и признание. Мандельштам одним из первых, еще в самом начале 30-х годов оценил ее поэтический талант.<...>

Еще о записях Мандельштама см. здесь.

Голос Сергея Городецкого

2009-01-22T14:55:27Z

125 лет назад – 17 января 1884 года – родился поэт, прозаик, переводчик, драматург Сергей Митрофанович Городецкий.

Талантливый и самобытный поэт, он был активным участником литературной жизни. Первая публикация его стихов была сделана Брюсовым в 1906 году в журнале "Весы". Художник Репин называл его "певцом национальных восторгов".

"Весь какой-то белый, светлый... Постоянная улыбка. Что-то очень русское, задорное. Какой-то Васька Буслаев",- писал о молодом Городецком, читавшем свои стихи на "башне" Вяч. Иванова, Д. В. Философов. Сам хозяин "башни", пленившись поэзией и личностью Городецкого, в стихотворном цикле "Эрос" (1906) создал "символическую" маску Юного Поэта.

Позднее Городецкий был одним из организаторов «Цеха поэтов» объединения акмеистов, куда входили Гумилев, Ахматова, Мандельштам, участвовал в издании журнала «Гиперборей», дружил с Блоком и Есениным… В советское время, он работал либреттистом Большого театра, где в числе прочего написал новое либретто к опере Глинки «Жизнь за царя», переделав ее в «Ивана Сусанина», а также преподавал в Литературном институте.

Городецкий знал буквально всех, и умер в июне 1967 года, всех пережив– последний осколок серебряного века.

Вот фрагмент из его воспоминаний об Александре Блоке, включенный в свое время Л.А.Шиловым в звучащий альманах «Блок и его современники».

Рассказывает Сергей Городецкий:

Памяти Осипа Мандельштама - "Сохрани мою речь навсегда..."

2009-01-22T10:28:43Z

27 декабря - годовщина гибели Осипа Эмильевича Мандельштама. Как писала Надежда Яковлевна Мандельштам, «по крайней мере, по официальным данным, а других у нас нет. Официальным доверять нельзя, но приходится». Великий русский поэт, доведенный до грани безумия и полного физического истощения, скончался на Дальнем востоке зимой 1938 года в пересылочном лагере со странным, конструктивистским названием «Вторая речка». Его последних стихов не знает никто, и место братской могилы, в которой он лежит, видимо, никогда не будет точно установлено – слишком много там братских могил.

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Всё лишь бредни, шерри- бренди,
Ангел мой…

Первый, полуофициальный вечер памяти Мандельштама проходил на мехмате МГУ 13 мая 1965 года. На нем выступал Варлам Тихонович Шаламов. Невротически жестикулируя, свободно, «на последнем пределе» он прочел слушателям свой неопубликованный еще тогда рассказ «Шерри-бренди» о последних мучительных мгновениях жизни великого поэта. Имя Мандельштама не было названо ни разу, но это и не требовалось – было и так понятно о ком идёт речь. «…Жизнь входила сама как самовластная хозяйка: он не звал ее, и все же она входила в его тело, в его мозг, входила, как стихи, как вдохновение. И значение этого слова впервые открылось ему во всей полноте. Стихи были той животворящей силой, которой он жил. Именно так. Он не жил ради стихов, он жил стихами…»

Рассказ Шаламова пронзителен и лёгок, и в психологизме достигает почти толстовской высоты: смерть – не конец, а освобождение. Я не знаю, догадался ли кто-нибудь принести тогда в зал магнитофон, да, наверное, это было и небезопасно…

Вот этот рассказ в исполнении Вениамина Смехова:

Неожиданным эхом смерть поэта отозвалась в ахматовской «Поэме без героя». В самом начале поэмы, в заглавии первого посвящения, стоит дата – 27 декабря 1940 года. Тот день (или, вернее, ту ночь) Ахматова считала началом поэмы («первый раз она пришла ко мне…»). По странному совпадению это была годовщина гибели Мандельштама. По выражению Ахматовой, само Время увело поэму к волнам Тихого океана, к могиле поэта.

…И, как тогда снежинка на руке…

Н.Я.Мандельштам как-то спросила Ахматову об этой снежинке. Она ответила: «Ося знает». И еще: в конце первой главы на секунду звучит голос самого Мандельштама. В "Листках из дневника" Ахматова пишет: «Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 года), о чем говорили – не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: "Я к смерти готов". Вот уже 28 лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места».

Читает Анна Андреевна Ахматова:

Впервые Мандельштам был арестован 13 мая 1934 года. Обыск в квартире в Нащокинском переулке шел всю ночь. Как водится, всё перевернули вверх дном, но особенно интересовались рукописями. «Старший чин, - пишет Н.Я. Мандельштам в «Воспоминаниях», - невысокий, сухопарый, молчаливый блондин, присев на корточки, перебирал в сундучке бумаги. Действовал он медленно, внимательно, досконально. <…> Каждая просмотренная бумажка из сундука шла либо на стул, где постепенно вырастала куча, предназначенная для выемки, либо бросалась на пол. По характеру отбора бумаг можно всегда сообразить, на чем собираются строить обвинение <…>. Мы все заметили, что чин интересуется рукописями стихов последних лет. Он показал О. М. черновик “Волка” [«За гремучую доблесть грядущих веков…»] и, нахмурив брови, прочел вполголоса этот стишок от начала до конца <…>».

Говорит Семен Израилевич Липкин:

Обстоятельствам ареста Мандельштама посвящена известная песня Александра Галича «Возвращение на Итаку»:

Осип Эмильевич Мандельштам был сослан на три года в Чердынь, а потом переведен в Воронеж. Стихотворение из «Воронежской тетради» 1937 года «Стихи о неизвестном солдате» читает Валентин Дмитриевич Берестов. Это стихотворение было впервые напечатано лишь в 1960-ые в зарубежном собрании сочинений Мандельштама под редакцией Г.П.Струве и Б.А.Филиппова.

В посвященном Мандельштаму эссе 1977 года («Сын цивилизации») Иосиф Бродский так отозвался об этом стихотворении: «Если честно, я не знаю ничего в мировой поэзии, что может сравниться с откровением четырех строк из "Стихов о неизвестном солдате", написанных за год до смерти:

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей --
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей...

Грамматика почти отсутствует, но это не модернистский прием, а результат невероятного душевного ускорения, которое в другие времена отвечало откровениям Иова и Иеремии. Этот размол скоростей является в той же мере автопортретом, как и невероятным астрофизическим прозрением. За спиной Мандельштам ощущал отнюдь не близящуюся "крылатую колесницу", но свой "век-волкодав", и он бежал, пока оставалось пространство. Когда пространство кончилось, он настиг время».

О судьбе и поэзии Мандельштама размышляет Иосиф Бродский:

28 ноября 2008 года в Москве, в сквере на углу Старосадского переулка и улицы Забелина, наконец-то открыт памятник Осипу Мандельштаму. Памятник сделан на средства частных лиц.

Читает Лидия Корнеевна Чуковская:

Новое обозрение Павла Крючкова.

2008-12-22T22:03:46Z

Обозрение, опубликованное в декабрском номере Нового мира, посвященно звучащему наследию А.И.Солженицына. А наследие это, по-видимому, значительно, как по составу, так и по объему, и начинает открываться только сейчас.

23. Голос Солженицына //Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова/Новый мир, №12, 2008.

“Две темы особенно волнуют меня после прослушивания двадцати с лишним часов записей авторского чтения Александра Солженицына, - пишет автор обозрения, - его недолговременный потаенный поэтический опыт и читательско-слушательское освоение его богатого, как я теперь понимаю, аудионаследия.”

Речь о поэтическом опыте Солженицына идет здесь не только в связи с давнишней пластинкой "Прусские ночи", выпуск которой за рубежом писатель впоследствии признавал своей ошибкой, но и в связи с более поздними записями, хранившимися долгое время в личном архиве и опубликованными совсем недавно. Что касается прозы, то практически все наиболее значительные произведения писателя сохранились в авторском исполнении (мне не встречалась только запись "Архипелага", но уверен, что и она существует), а некоторые из них записывались даже несколько раз, в разное время, при разных обстоятельствах. Многие подробности об этих записях и их публикациях приводятся в обозрении, пожалуй, впервые.

Аудиокниги. Коллекция.

2008-12-17T09:57:37Z

Конец года – подходящее время для того, чтобы оглянуться по сторонам, тем более что за последние месяцы вышло несколько интересных дисков, о которых хочется сказать несколько слов. Суеверно постучим по дереву, но кажется, некоторые мультимедийные издательства начинают наконец-то понимать, что авторское чтение, как самостоятельный жанр звучащей литературы, вполне может найти своего слушателя, и эти издательства вроде бы настроены занять пока еще свободную нишу. К сожалению, вопрос сейчас заключается в том, насколько уверенно смогут эти компании преодолеть разворачивающийся кризис, и не скажется ли всё это на их дальнейшей политике.

Сверхновинка декабря:

1. Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича / исполн.: А.И.Солженицын, текст буклета: Н.Солженицына, продюс.: В.Воробьев – М.: ООО ИД «СОЮЗ», 2009: MP3, стерео; CD, в упак.

2. Александр Солженицын. Матренин двор. Крохотки 50-х. Крохотки 90-х. / исполн.: А.И.Солженицын, текст буклета: Н.Солженицына, продюс.: В.Воробьев – М.: ООО ИД «СОЮЗ», 2009: MP3, стерео; CD, в упак.

3. Александр Солженицын. Эго. Абрикосовое варенье. Все равно. Адлиг-Швенкиттен / исполн.: А.И.Солженицын, текст буклета: Н.Солженицына, продюс.: В.Воробьев – М.: ООО ИД «СОЮЗ», 2009: MP3, стерео; CD, в упак.

К 90-летию со дня рождения писателя Издательский дом «СОЮЗ» выпустил это замечательное звучащее собрание из трех компакт-дисков с авторским чтением Александра Исаевича Солженицына. В его собственном исполнении представлены «Матренин двор», «Эго», «Крохотки» и, конечно, «Один день Ивана Денисовича» - запись, пришедшая сейчас к широкому слушателю фактически впервые.

Все диски снабжены собственными буклетами, подготовленными вдовой писателя Н.Д. Солженицыной. В них рассказывается история создания и опубликования записанных на диске произведений, а также, что малоизвестно и весьма ценно, указаны обстоятельства и время записей, использованных для этого издания. Названы имена участвовавших в изготовлении записей В.В.Макаренко, Т.Н.Петруниной, звукорежиссера С.Н.Филиппова, для которого эта работа стала последней, рассказано и о том, как в 1982 году чтение А.И.Солженицына записывали на Би-Би-Си. Все диски проиллюстрированы фотографиями из личного архива писателя. Я действительно рекомендую всем у кого есть такая возможность приобрести их.

Подробнее о звучащем наследии Солженицына см. здесь.

4. Современная поэзия от авторов. Антология современной поэзии в авторском исполнении / исполн.: Е.Бунимович, С.Гандлевский, Н.Звягинцев, Т.Кибиров, Д.Кузьмин, В.Куллэ, И.Левшин, М.Максимова, Дм. Ал. Пригов, А.Родионов, Л. Рубинштейн, А.Русс, Е.Сабуров, И.Сид; продюс.: И.Сид – [М.]: аКнига, 2008: MP3, [стерео]; CD, в упак.

В аннотации к диску авторы проекта несколько самоуверенно пишут, что проект "СПА" - Современная Поэзия от Авторов - представляет собой первую звуковую антологию современной русской поэзии. Это не совсем так: уже несколько лет под редакцией Аркадия Ровнера издается другая антология современной русской поэзии, озаглавленная «Новая поэзия в контексте новой музыки». В этой антологии были выпущены диски Аронзона, Волохонского, Бродского и других. Впрочем, тут можно спорить о термине «современный». Кроме того, в 2003-2004 гг. был осуществлен замечательный, на мой взгляд, проект Павла Крючова «Звучащая поэзия». В рамках этого проекта вышло, правда ограниченным тиражом, десять дисков, на которых представлены, в том числе, те же Куллэ и Гандлевский.

Тем не менее, диск, о котором мы сейчас говорим – нужный и появился своевременно. Современная поэзия действительно плохо известна читателям (слушателям). Любая попытка ее популяризации может только приветствоваться. Задача, которую ставили перед собой авторы проекта, а именно «показать разнообразие художественных течений в современной русской поэзии через творчество известных авторов, максимально непохожих друг на друга», на мой взгляд, решена. Будем ждать продолжения серии.

5. Лев Рубинштейн. Духи времени / исполн.: Л.Рубинштейн продюс.: А.Яркин – [М.]: КонтентМедиа, серия Non-Fiction, [2008]: MP3, стерео; 2 CD, в упак.

6. Александр Генис. Пейзажи / исполн.: А.Генис,– [М.]: КонтентМедиа, Поэтическая серия, [2008]: MP3, стерео; 2 CD, в упак.

Издательство КонтентМедиа снова радует новинками. Во-первых, продолжает выходить поэтическая серия Веры Павловой, а во-вторых, в серии Non-Fiction недавно вышли диски Льва Рубинштейна и Александра Гениса.

Один из столпов русского поэтического концептуализма Лев Рубинштейн выступает на диске в качестве прозаика. В сборник включены эссе из одноименной книги, вышедшей в этом году в издательстве КоЛибри. Проза Рубинштейна, включающая элементы рассказа, документального очерка, мемуара – попытка зафиксировать и осмыслить перемены нравов, настроений, морали. Это – род интеллектуальной рефлексии на события современной истории. Вступление к диску написано и прочитано Петром Вайлем, послесловие - Борисом Акуниным.

Сборник «Пейзажи», включает избранные эссе из книги Александра Гениса «Шесть пальцев».

Каждому из десяти «Пейзажей», составляющих книгу Гениса, присущ свой цвет и даже пол. Зеленый пейзаж рассказывает о скромном очаровании вещей, вроде дачи и бани. Черный знакомит с четырьмя стихиями курорта. Серый подглядывает за тенями в Нью-Йорке. Белый ищет снег летом. Пестрый отводит на базар. Звериный учит тавромахии. Мужской – поэма из быта пожарных, Женский – из жизни полярных щук. Золотой прославляет игорный азарт, Серебряный помогает отметить Новый год.

Сборник «Пейзажи», так же как и «Духи времени», выпущен специальным двудисковым изданием.

Читает Федор Иванович Шаляпин

2008-12-02T19:05:51Z

…И опять тот голос знакомый,

Будто эхо горного грома, —

Наша слава и торжество!

Он сердца наполняет дрожью

И несется по бездорожью

Над страной, вскормившей его.

Ахматова

Среди архивных записей Федора Ивановича Шаляпина есть одна, стоящая несколько особняком. В ней запечатлено не великое вокальное мастерство гениального певца, а его не менее выдающееся мастерство декламатора – мастерство, о котором восторженно отзывались современники, и которое сам Шаляпин ценил в любом артисте исключительно высоко. До нас дошло чтение Федором Ивановичем известного стихотворения Семена Надсона «Грезы». Запись была сделана 31 января 1922 года.

Как свидетельствует Летопись жизни и творчества Шаляпина, в те дни в нью-йоркской студии граммофонной компании «Виктор» Федор Иванович готовил пластинку. Он исполнил несколько фрагментов из «Бориса Годунова», записал арии из «Дон Карлоса» и «Севильского цирюльника» и, в завершение, прочел стихотворение «Грезы», давно полюбившееся ему:

…И льется песнь моя, и мощною грозою

Гремит, рассыпавшись, на стонущих струнах...

Не гром ли божьих туч ударил над землею,

Не стрелы ль молнии блеснули в небесах?..

Даже сейчас, несмотря на уровень тогдашней звукозаписывающей техники, это выступление Шаляпина потрясает: могучий темперамент, психологизм и классическая завершенность образа, особый ритмический строй и совершенное интонирование завораживают слушателя. К слову сказать, в тексте Надсона почти ничего этого нет – там все как-то более вяло, расплывчато, пейзажно. Шаляпин обрабатывает надсоновское стихотворение под себя, кроит его по своей, богатырской, мерке (так же, как он иногда поступал с партитурами). И вот уже из 155 строк стихотворения у Шаляпина остается всего 73, но зато как динамичен, как композиционно точен новый вариант, как необыкновенно ясен. Надсоновский путь художника, оставившего искусство ради общественного служения, превращается у Шаляпина в трагедию певца, обожествленного, но не понятого толпой. Стихотворение становится настолько личным, настолько исповедальным, что слушатель невольно забывает о том, что лирический герой «Грёз» – «робкий паж» - персонаж совсем не басового репертуара. Таков диапазон драматического дарования Шаляпина.

*

Сохранились воспоминания Ирины Федоровны Шаляпиной, дочери певца, о том, как Федор Иванович впервые услышал надсоновское стихотворение в исполнении своего друга, знаменитого драматического актера Мамонта Викторовича Дальского.

«Часто, - вспоминает И.Ф.Шаляина, - Дальский по просьбе Федора Ивановича читал стихи. Помню до подробностей, как он однажды прочитал «Грёзы» Надсона. Это было подлинно великое искусство.

- Хоть автор и не из лучших поэтов, однако есть в этом стихотворении какая-то искренность и романтика, - сказал он.

Через несколько дней после этого чтения я застала отца в библиотеке, он держал в руках томик стихов Надсона. А еще через некоторое время я услышала, как великолепно он декламировал «Грёзы», воспроизводя кое-где интонации Дальского и прибавив много нового, своего.

И припомнилось мне ещё, как однажды у нас в имении во время грозы мы с отцом ночью стояли на террасе. Непрерывно сверкала молния, небо разверзлось, изливая потоки воды, шумели деревья, и вдруг он начал читать:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю…

Он читал с увлечением. Его могучий голос звучал среди раскатов грома с необыкновенной силой и страстью».

Федор Иванович Шаляпин умел и любил декламировать. Нередко он исполнял стихи в концертах наряду с известными ариями и народными песнями.

15 декабря 1901 года в Большом зале консерватории Русское музыкальное общество давало концерт в пользу вдов и сирот. По свидетельству одного из присутствовавших, после окончания выступления Шаляпин, отвечая на продолжительные вызовы публики, прочел в уже полуосвещенном зале «Грёзы» Надсона. Впечатление было поистине грандиозным. А 26 января 1902 года, в том же Большом зале, Шаляпин читал в концерте другое стихотворение Надсона – «Христианка». Эта декламация записана не была.

Интересно, что примерно в это же время, в январе-феврале 1902 года в помещении гостиницы «Континенталь» Шаляпин впервые записал 8 произведений своего репертуара на граммофонную пластинку. Запись производилась фирмой «Grammophone and Tipewriter». «Грёзы» могли быть записаны уже тогда, но это случилось только через двадцать лет в Нью-Йорке.

Как многие старые записи, запись, о которой идет речь, весьма несовершенна. Чтобы было легче воспринимать ее, удобно иметь текст перед глазами. Вот этот текст в том виде, как читает его Федор Иванович Шаляпин:

Когда, еще дитя, за школьною стеною,

С наивной дерзостью о славе я мечтал,

Мне в грезах виделся пестреющий толпою,

Высокий, мраморный, залитый светом зал...

Был пир - веселый пир в честь юной королевы,

И в замке ликовал блестящий круг гостей:

Сюда собрались все прекраснейшие девы

И весь железный сонм баронов и князей...

День промелькнул в чаду забав и развлечений:

Рога охотников звучали по лесам,

И много горных серн и царственных оленей

Упало жертвою разгоряченным псам.

А ночью дан был бал... Сияющие хоры

Гремели музыкой...

Всю ночь один другим сменялись менуэты,

Под звуки их толпа скользила и плыла,

И отражали шелк, и фрезы, и колеты

С карниза дополу сплошные зеркала...

Но близок уж рассвет, и гости утомились:

"Певца, - зовут они, - пусть выйдет он вперед!

Чтоб пир наш увенчать, чтоб всем мы насладились,

Пусть песню старины пред нами он споет!"

И, робкий паж, вперед я выступил... Смиренно

Пред королевой я колено преклонил,

Поднялся, звонких струн коснулся вдохновенно,

И юный голос мой чертоги огласил...

Вначале он дрожал от тайного смущенья,

Но уж слетел ко мне мой благодатный бог,

Уж осенил меня крылами вдохновенья,

И звукам гибкость дал, и взор огнем зажег,

И вот, безвестный паж, я властвую толпой!..

Я покорил ее... Я вижу с торжеством,

Как королева ниц склонилась,

Как жадно рыцари внимают мне толпой,

Я вижу очи дев, горящие слезами,

Полураскрытые в волненьи их уста,

И льется песнь моя широкими волнами,

Как горная река - кристальна и чиста.

И льется песнь моя, и мощною грозою

Гремит, рассыпавшись, на стонущих струнах...

Не гром ли божьих туч ударил над землею,

Не стрелы ль молнии блеснули в небесах?..

Как грозен был удар!.. Казалось, внезапно своды зала

Дрогнули, и дрогнула земля,

И люстра из сквозных подвесков хрусталя

На серебре цепей, померкнув, задрожала...

И вот, я смолк.

И все уста окованы молчаньем,

Все груди поднял вздох... И вот к моим ногам

Упал один цветок, другой, и нет числа рукоплесканьям,

И нет числа меня осыпавшим цветам!..

Но гром рукоплесканий

Я слышу как во сне... Душа моя полна

Иных заветных дум, иных мечтаний ждет она,

О ты, чей приветный взор звездою путеводной
Был для меня...

О, ужели ж ты меня не поняла?..

Но верить ли очам: она встает!.. Мгновенно

Затихшая толпа ей очищает путь...

Она идет - легка, как греза,

Чаруя прелестью улыбки и лица,

И вот с ее груди отколотая роза

Трепещет уж в руках счастливого певца!..

Так в детстве я мечтал...

С тех пор умчались грезы,

И нет их, ярких снов фантазии моей.

Мне не гремят толпы рукоплесканья,

Не падают к ногам душистые цветы!

Наградою певцу одно минутное молчанье

Да чье-то теплое пожатие руки.

Но, Боже, что со мной?.. откуда ж эти слезы?..

Как горд, как счастлив я, как ожил я душой!..

О родина моя, прими меня - я твой!..

И блекнут яркие младенческие грезы,

И осыпаются их призрачные розы

Пред счастьем, наяву блеснувшим предо мной!..

Выражаю искреннюю благодарность научному сотруднику Дома-музея Ф.И.Шаляпина Наталии Миценко за неоценимую помощь при подготовке этого материала.

Литература:

1. Летопись жизни и творчества Ф.И.Шаляпина в 2-х т., Л, 1989.
2. Федор Иванович Шаляпин, М, 1959

Видеожурнал - к 75-летию Нобелевской премии Ивана Бунина

2008-11-30T19:05:43Z

В архиве Нобелевского комитета сохранились уникальные кадры: Иван Алексеевич Бунин выступает в парижском кафе с заявлением на французском языке о присуденной ему премии.

Фрагмент длится около 30 секунд. Запись сделана 27 ноября 1933 года. К сожалению, ее начало несколько испорчено, и лицо писателя первые секунды неузнаваемо, невозможно расслышать и несколько слов. Тем не менее, запись вполне отчетливо доносит то воодушевление, с которым Бунин встретил весть о присуждении ему премии, и о котором он говорил членам Шведской академии 10 декабря на банкете по случаю вручения Нобелевских премий:

"Я был бы неискренен, если бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было наиболее сильное впечатление во всей моей жизни. <...> Однако твердо могу сказать я и то, что из всех радостей моей писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот телефонный звонок из Стокгольма в Грасс дал мне как писателю наиболее полное удовлетворение.

Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить эту награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных. Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии. Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующийся гостеприимством Франции, по отношению к которой я тоже навсегда сохраню признательность. <...>"

Андрей Тарковский на радио

2008-11-30T16:04:09Z

Коллекционирование интересно тем, что иной раз находишь то, чего не ищешь.

В записках Марины Арсеньевны Тарковской (Осколки зеркала, М, 2006) упоминается, что в 1965 году Андрей Тарковский осуществил для главной редакции литературно-драматического вещания Всесоюзного радио постановку рассказа Уильяма Фолкнера «Полный поворот кругом». В ролях были заняты: Александр Лазарев, Никита Михалков, Лев Дуров; музыку написал Вячеслав Овчинников.

Вот этот спектакль:

Андрей Арсеньевич Тарковский – один из крупнейших художников нашего времени, и все его фильмы (даже студенческие) давно изучены киноведами и прекрасно известны зрителям. И вот, оказывается, что о работе Тарковского на радио не было до недавнего времени почти ничего известно не только поклонникам его творчества, но даже многим специалистам. А ведь, это была работа уже состоявшегося мастера («Иваново детство» уже получило венецианского льва, шла мучительная работа над «Рублёвым»), и сам Тарковский, по всей видимости, рассматривал этот радиоспектакль не как проходной для себя эпизод, а как важный творческий акт, позволивший разработать и закрепить некоторые идеи и приемы, получившие развитие в его более поздних шедеврах.

В узком кругу профессионалов радиорежиссуры этот спектакль всегда оставался едва ли не эталоном стиля, вызывающим огромный интерес - на новом витке технического развития радио (в условиях предварительной звукозаписи) Тарковский своей работой подтвердил законы и методы режиссуры у микрофона, теоретически разработанные Эйзенштейном и эмпирически найденные Мейерхольдом еще в эпоху так называемого «живого» вещания.

Так почему же радиопостановка оказалась практически безызвестной? Ответ прост – она не понравилась начальству.

Несколько лет назад мизерным тиражом в 1000 экземпляров вышла интересная книга известного журналиста и историка радио Александра Аркадьевича Шереля (Аудиокультура ХХ века, М, Прогресс-Традиция, 2004). В ней, среди прочего, обстоятельно описаны подробности прохождения творческой группой (и Тарковским в первую очередь) бюрократических препон и рогаток, после того, как работа над спектаклем была окончена. Разрешив передать «Полный поворот кругом» в программе IVБ для жителей Средней Азии и Зауралья вместо какого-то концерта 14 апреля 1965 года и, по настоянию режиссера, повторив его еще раз через год по УКВ, радиобоссы задвинули пленку на самую дальнюю полку, нацепив на коробку гриф «Строго огранич. использ.». Спектакль постарались «забыть», а в начале 80-х в связи с «невозвращением» Тарковского последовал категорический запрет не только слушать и изучать, но даже и называть эту работу публично. Сама звукозапись сохранилась чудом - только потому, что регулярно менявшиеся руководители вещания и фонотеки или ничего не знали об этой передаче, или считали ее давно размагниченной. На относительно широкую аудиторию «Полный поворот кругом» вышел без предварительных объявлений только в 1987 году (через 22 года!) и на повтор заявлен не был.

«Андрей Тарковский, - пишет А.А.Шерель, - заново создал систему художественных аргументов, подтверждающих генеральную технологическую идею радиоискусства — в театре у микрофона интонация передает смысл в большей степени, чем словесная ткань, ибо в первую очередь она формирует ассоциацию слушателя. «Полный поворот кругом» позволяет теоретикам и практикам аудиокультуры вывести принцип организации эмоциональной среды радиопредставления: в речи, музыке и шумовых компонентах общей звуковой структуры выявляются акценты, точки возможного пересечения, при совмещении которых и возникает единая мелодия.

Особое значение при этом получает совпадение или противопоставление ритмических основ литературного текста, голоса исполнителя, музыки и шумов.

Опыт «Полного поворота кругом» - бесценен. Можно не принимать ту или иную конкретную краску с режиссерской палитры Тарковского. Но не учитывать закономерность их композиционных сочетаний в звуковой пластике искусства незримых образов уже нельзя. Не случайно развитие приемов, использованных впервые Тарковским в работе над фолкнеровским рассказом, достаточно отчетливо просматривается в радиопрактике многих мастеров театра и кино - в том числе и очень далеких ему по своим эстетическим пристрастиям…»

И далее:

«Достоверность звуковой атмосферы в спектакле у Тарковского достигалась иногда девятикратным «наложением» — совмещением разных по характеру звуков».

Сейчас, вероятно, эта радиопостановка уже достаточно хорошо известна тем, кто интересуется творчеством великого режиссера. Тем не менее, я был рад обнаружить запись легендарного спектакля, и услышать то, о чем раньше приходилось только читать. Коллекционирование интересно тем, что иной раз находишь то, чего не ищешь.

Старая пластинка. Ираклий Андроников

2008-11-19T16:05:46Z

В сентябре исполнилось 100 лет со дня рождения неутомимого архивиста, замечательного литературоведа и популяризатора устного рассказа Ираклия Луарсабовича Андроникова. Два месяца назад эта дата, оказалась в тени толстовского юбилея, однако не сказать несколько слов об Андроникове в год его столетия было бы несправедливо, потому что Ираклий Луарсабович был одним из тех, чьими усилиями звучащая литература утвердилась в сознании зрителей и слушателей как самостоятельный жанр.

Ираклий Андроников читает стихотворения Лермонтова

В своих выступлениях Андроников всегда подчеркивал, что слово написанное и слово сказанное неравнозначны, что звучащее слово богаче воспроизведенного на бумаге, поскольку интонация автора или рассказчика открывает слушателю более далекие перспективы смысла, делает речь более убедительной и многозначной. «Переходя с бумажного листа на "звучащую бумагу" - на киноплёнку, на ленту магнитофона, на экран телевизора, материализованная в голосе актёра, диктора, самого автора, письменная речь обретает всё богатство разговорных интонаций, то есть те новые выразительные возможности, которыми письменные жанры литературы не обладают…» – писал Андроников. Живое, устное слово нуждается в сохранении не меньше, чем слово написанное – таково было его кредо.

В конце 50-х – начале 60-х Ираклий Андроников составил для «Мелодии» две пластинки «Говорят писатели», впервые собрав в фонограммархивах редкие записи Толстого, Куприна, Есенина, Андреева, Телешова, Тынянова, Пастернака, Олеши и многих других. С 20-х годов этим, по сути, никто всерьез не занимался. Андроников не просто подготовил фрагменты выступлений к публикации, но и мастерски прокомментировал их, придав разрозненным отрывкам единое звучание. Он вел со слушателями доверительный диалог: рассказывал о том, как складывалась пластинка, откуда появились записи, что удалось обнаружить и чего найти не удалось… Пластинки вызвали огромный общественный интерес.

Конечно, по составу материала, оба диска были сильно идеологизированы (и второй даже, кажется, больше, чем первый), но тон и характер комментариев Андроникова отчасти смягчал даже это - интонации «оттепели» слышатся в его словах очень явственно. И, кроме того, под прикрытием классиков соцреализма «проскочили» некоторые «не вполне благонадежные» голоса. Чего стоит, например, публикация Бунина, за упоминание которого еще лет за 10 до того можно было получить вполне реальный лагерный срок (как это случилось, например, с Варламом Шаламовым)? Или пересказанный Павленко со слов Горького анекдот о том как Куприн не мог придумать финал «Поединка»? Или публикации в ряду классиков советской литературы голосов Ахматовой и Пастернака? А ведь эхо выступлений ждановых и семичастных еще гудело в ушах. Вспомнили Михаила Кольцова – героя «забытой» испанской войны; даже возможность услышать живой голос Льва Толстого была внове – идеи великого писателя еще долго оставались сомнительным для отдела пропаганды ЦК.

Послушать первую пластинку можно на сайте библиотеки ImWerden, перейдя по ссылке.

Теперь легко рассуждать о наивности, ангажированности и т.п., но, что ни говори, Ираклий Андроников оказался в этом деле первопроходцем. Рискну предположить, что не будь тех двух пластинок, вероятно, не было бы потом ни фонотеки Гослитмузея, ни дальнейших поисков в архивах и личных коллекциях, ни более-менее целенаправленной реставрации звукового наследия русской литературы, ни новых интересных записей. Недаром Л.А.Шилов называл Ираклия Луарсабовича одним из своих учителей. (Другим его учителем был С.И.Бернштейн, но вспомним, что и Андроников учился у Тынянова и Эйхенбаума, имевших непосредственное отношение к разгромленному некогда петроградскому Институту живого слова. Связь времен не прервалась.).

Но только ли это? Вот передо мной еще одна пластинка – «К 100-летию со дня рождения Соломона Михоэлса. Фрагменты спектаклей и выступлений». На диске представлены собранные по крупицам архивные записи 30-х – 40-х годов (всё фонографическое наследие Михоэлса, которое удалось отыскать). И снова составитель и комментатор - Ираклий Луарсабович Андроников. Большинство записей – на идиш, но талантливый, полный любви комментарий Андроникова делает их доступными и интересными даже для тех, кто с этим языком не знаком. Ираклий Луарсабович хорошо знал великого еврейского, русского актера и всегда, даже в позорные годы казенного антисемитизма, отзывался о Соломоне Михоэлсе с восхищением и благодарностью. Просто ли это было? Вот - небольшой штрих к портрету эпохи: пластинка была подготовлена Андрониковым в 1967 году, а вышла к слушателям только в 1990, простояв «на полке» свыше 20 лет! В этот же год Ираклий Луарсабович ушел из жизни, и я, к сожалению, не знаю, успел ли он подержать в руках эту свою работу. Хочется верить, что – да.

Ну и, конечно, знаменитые устные рассказы, которыми восхищались Чуковский, Яхонтов, Шкловский, Товстоногов и многие другие благодарные слушатели. Эти рассказы не поместились бы на одну пластинку – была выпущена целая серия «Искусство Ираклия Андроникова» из нескольких альбомов, куда вошли и знаменитая «Загадка Н.Ф.И.», и «Размышления об искусстве Шаляпина», и «Альбом Одоевского» и ранние рассказы: «В гостях у дяди», «Слово о Качалове», «Ошибка Сальвини»… Примерно десять часов звучания!

Работа Андроникова с художественным словом, с интонацией, с собственным голосом вызывает подлинное восхищение. Я, например, считаю его чтение стихов Лермонтова (была и такая пластинка) одним из лучших, какое доводилось слышать. В этом чтении тонко сочетаются подчеркнутая точность филолога и ясная, сердечная простота, доступная любому слушателю. Недаром Ираклия Луарсабовича всегда охотно записывали и для школьных фонохрестоматий. А ведь были еще выступления на ТВ, документальные фильмы, концерты - там работал уже не только голос, но и мимика, пластика, жест. «…Преображаясь в того или иного из достопамятных и достославных современников наших, - писал К.И. Чуковский, - Андроников не только воскрешает его внешние признаки — его жесты, его походку, его голос,— нет, он воссоздает его внутренний мир, его психику, методы его мышления и силой своей проникновенной фантазии угадывает, что сделал бы и сказал бы изображаемый им человек при тех или иных обстоятельствах…»

От себя добавлю: тот, кто никогда не видел и не слышал эти выступления, много потерял - рассказы Андроникова действительно передают живую атмосферу своего времени и его культурной среды. Слышанные много раз и в разных вариациях, они удивительным образом каждый раз оставляют впечатление импровизации, непосредственности, разговорности. Таково свойство таланта Андроникова-рассказчика.

Для популяризации и теоретического обоснования звучащего слова Ираклий Луарсабович Андроников сделал неимоверно много. Его с любовью и теплотой вспоминают ветераны телевидения, музыканты, работники музеев, искусствоведы, люди театра, литераторы, коллекционеры – словом все, кому довелось с ним встречаться. Почти всё, что он делал, попадало в «золотой фонд». В этом году, кстати, (уж, не знаю – с умыслом ли, по совпадению) студия «Звуковая книга» выпустила серию из пяти компакт-дисков с записями его выступлений из собрания Гостелерадио. Это очень правильно - таких людей как Ираклий Андроников надо помнить.