Из книги Л.А.Шилова "Голоса, зазвучавшие вновь. Записки звукоархивиста-шестидесятника" (М, 2004)

Фрагменты четырнадцатой главы “Фонд Анны Ахматовой»

...Но все-таки узнают голос мой...
Анна Ахматова 

Осип Мандельштам писал, что стихи Ахматовой “сделаны из голоса, составляют с ним одно целое”. В своем знаменитом стихотворном портрете Ахматовой (“Вполоборота, о печаль...”) он говорит, что этот голос “души расковывает недра”. Мандель­штам справедливо утверждал, что те счастливцы, которые слыша­ли ахматовское чтение, “богаче будущих поколений, которые его не услышат”. Однако звукозапись внесла в это утверждение существенную поправку.

Первый раз авторское чтение Анны Ахматовой было записано С. И. Бернштейном в Институте живого слова в Петрограде ранней весной 1920 года. Ахматова прочитала тогда небольшую, строго продуманную подборку своих произведений, среди кото­рых были и стихи из чрезвычайно популярного в те годы сборника “Четки” (в том числе “Перо задело о верх экипажа...”), отрывки из ранней поэмы “У самого моря” и звучные, величе­ственные строки стихотворения, получившего в те годы большой общественный резонанс. <…> Речь идет о стихотворении “Когда в тоске самоубийства...”, которое всегда печаталось без двух первых строф и начиналось строчкой “Мне голос был. Он звал утешно...”.

 Ахматовскую манеру чтения профессор Бернштейн, воспользовавшись удачной формулой Георгия Чулкова, определил как “стиль скорбного воспоминания”. При этом он отмечал, что такой стиль, так же как и “насыщенный ораторский пафос Есени­на, театрально-трагический пафос Мандельштама... надо при­знать особенностями декламации этих поэтов в гораздо боль­шей степени, чем свойствами их поэзии”. (Бернштейн С.И. Эстетические предпосылки теории декламации. // Поэтика. — Л., 1927. — С. 44.)

Позже, когда под руководством С. И. Бернштейна я занялся переписью фоноваликов из его коллекции, он обратил мое внима­ние на такую особенность чтения Ахматовой, как интонацион­ная завершенность произнесения каждого слова или словосоче­тания в стихотворной строке. В этом отношении (и только в этом) ее декламация может быть сопоставлена с чтецкой мане­рой Маяковского. Профессор Бернштейн предположил также, что, судя по типу декламации Ахматовой, время звучания читае­мых ею стихотворений должно оставаться неизменным вне за­висимости от обстоятельств чтения. Эта догадка полностью под­твердилась, когда мы сравнили звукозаписи одного и того же стихотворения, отделенные друг от друга сорока двумя годами. Время их звучания совпало до секунды!

(Теперь, когда общий хронометраж ахматовского звукофонда, собран­ного в Литературном музее и содержащего разные варианты чтения одних и тех же произведений, приближается к восьми часам, появилась возможность уточнить наблюдение С. И. Бернштейна. В целом оно оказа­лось верным, хотя и выяснилось, что при абсолютной повторяемости интонационного рисунка время звучания одного и того же текста может колебаться в пределах нескольких секунд.)

Ахматовские записи, сделанные С. И. Бернштейном на восковых валиках парлографа (разновидность фонографа), дошли до наших дней в плохом состоянии. Их перепись, произведенная в начале 1965 года в фонотеке Союза писателей СССР, где я тогда работал, технически получилась не совсем хорошей. Особой надобности в демонстрации Ахматовой этих фонограмм не было, но зато у меня появился не столько повод, сколько предлог для поездки к ней в Комарово, небольшой поселок Литфонда, где она тогда жила. <…>

Привезенная мною старая фонограмма, казалось, мало заинтересовала Анну Андреевну. Во всяком случае, я не заметил у нее того интереса, с каким обычно человек слушает запись сво­его голоса, свою “голосовую фотографию”, да еще сделанную так давно.

Думая, что эта незаинтересованность происходит оттого, что запись столь несовершенна, я напомнил, что сделана она была на очень примитивном аппарате и много лет назад.

— Нет, мне всегда не везло с записями, — сказала Ахмато­ва. — Всегда что-то случалось. Один раз — даже бомбежка. Во время войны Радиокомитет делал эту запись в квартире Зощенко. (Я знал, что Зощенко в то время много работал для радио, но почему запись делалась именно в его квартире, спросить не решился.) И вдруг обстрел!

<…>

Может быть, отчасти потому, что это был особый день — 9-е мая, Ахматова прочитала несколько стихотворений из цикла “Ветер войны”, которые, насколько мне известно, она в послед­ние годы на магнитофон не записывала.

Еще она выбрала отрывки из “Поэмы без героя” и цели­ком — большой цикл “Полночные стихи”. Почти полно­стью он был написан ею двумя годами раньше, но завершающее стихот­ворение — совсем незадолго до записи, в начале 1965 года. Теперь Ахматова считала цикл вполне законченным и, вероятно, поэтому решила его прочесть.

Интонационно декламация Ахматовой сильно отличается от ее разговора. Она читает более низким голосом, несколько от­решенно и торжественно. Голос ее удивительно красив, полно­звучен, “виолончелен”, богат тембровыми оттенками. Чувствует­ся, что она сама хорошо его слышит и мастерски им управляет. Каждое слово произносится с какой-то особой весомостью. Редки, но очень выразительны отступления от общего напевного ритма, когда в более разговорной манере Ахматова как бы пере­дает свое отношение к изображаемому. Звучание некоторых стихотворений отличается повышенной музыкальностью, то есть особо строгой размеренностью произнесения и слегка подчерк­нутой мелодикой в некоторых фразах.

Так читает она, например, “Ночное посещение”. Может быть, потому, что за этими строками звучит ей музыка Вивальди, которую она упоминает в первой же строфе.

После некоторых колебаний (хотя я не раз повторил, что записываю не для радио, не для журнала, а “просто так, для истории”) Ахматова, заметив, правда: “Я не уверена, что это мож­но”, все же прочитала на мой магнитофон несколько фрагментов поэмы “Реквием”. (Замечу, что называть “Реквием” поэмой или циклом стихотворений, на мой взгляд, можно лишь условно, ибо подлинный жанр этого произведения с непреложной точностью обозначен самим названием.)

<…>

Поэтическая сила “Реквиема” необычайна. Но одно дело — читать эти строки на машинописной странице и совершенно дру­гое — слышать их от автора — не только художника и летописца, но свидетеля и участника трагических событий.

И еще, как я убедился, одно дело — слу­шать эту запись самому или в узком кругу и совершенно другое — в переполненном зале. Так было весной 1987 года в Центральном Доме актера, где ахматовское чтение “Реквиема” впервые публично прозвучало на вечере из цикла “Голоса, за­звучавшие вновь” (а в декабре “Кругозор” дал первую пласти­ночную публикацию).

Кроме профессиональных радиожурналистов, ахматовский голос записывали на магнитофон в конце 50-х — начале 60-х годов люди самых разных специальностей, среди которых были и математик, и микробиолог, и редактор, и ли­тературовед, и орнитолог. В 1956 году, например, ее записал известный лингвист профессор А.А.Реформатский, в 1958-м — поэт Наум Гребнев, в 1962-м — писатель Павел Лукницкий. Две большие записи в Ленинграде сделал поэт-переводчик Игн. Ивановский. Кажется, только на его магнитофон читала Ахмато­ва стихи “Не оттого, что зеркало разбилось...”, “Я пришла к поэ­ту в гости...”, “Заплаканная осень, как вдова...”. В 1963 году боль­шую подборку ахматовских стихов записала группа работников Литературного музея, среди которых были И. М. Эйхенгольц и Т. Н. Конопацкая. Примерно тогда же М. В. Толмачев сделал запись, на основе которой составил позже небольшую пластинку стихотворений Ахматовой. Не только ее стихи, но и прозу, бе­седы зафиксировал на пленке историк и переводчик И. Д. Рожанский.

Записывали Ахматову и в Италии в 1964 году, а в следующем году — в Англии и во Франции. Пока мне удалось получить лишь английскую фонограмму со стихотворением “Лондонцам” и отрывком из “Поэмы без героя”.

Не хватает в коллекции Литературного музея и записей, сделанных журналистом Евгением Синицыным для радиостанции “Юность”; возможны новые находки в республиканских, област­ных радиокомитетах. Полагаю, что и в частных московских и ленинградских собраниях найдутся пока еще не известные нам магнитофонные пленки. Но уже сейчас фонд записей стихов, поэм, мемуаров и разговоров Анны Ахматовой, собранных в Литературном музее, достигает, как упоминалось выше, восьми часов звучания и дает достаточно полное представление почти обо всех сторонах ее творчества.

Думаю, что такая полнота и представительность ахматовского фонда во многом определяются самим ее отношением к звукозаписи — вдумчивым, серьезным и вместе с тем наивно-доверчивым. Ахматова, вероятно, лучше многих своих современ­ников осознавала значение сохраненного голоса поэта для буду­щих читателей и слушателей. Поэтому, насколько я могу судить, она не только охотно выполняла пожелания своих немалочисленных (как теперь выясняется) “записывателей”, но и достаточно твердо корректировала их замыслы, дополняла уже сделанные записи чтением тех своих вещей, без которых собрание звучащих произведений представлялось ей неполным. Так, например, несколько раз, в разных обстоятельствах прочи­тала Ахматова на магнитофон стихотворения “Наследница”, “Тень”, “Мелхола”.

Вместе с тем, обращаясь к истории ахматовских звукозаписей, можно увидеть, как последовательно уклонялась она от чтения того, что было для ее творчества менее характерным или случайным.

Никому из журналистов так и не удалось, например, уговорить ее записать на пленку такие стихотворения, как “В пионерлагере”, “Приморский парк Победы”, “Песня мира”, “Поджигателям”, “Севморпуть”, “И в великой нашей отчизне...” и другие, написанные в начале 50-х годов под давлением внешних, очень тяжелых обстоятельств. Этих и подобных стихов в авторском чтении мы не услышим никогда. Подчеркнуто негодующе отзывалась Ахматова и на попытки запечатлеть на пленке те стихи или беседы, которые она сама “для вечно­сти” не предназначала.

Среди ахматовских фонограмм, хранящихся в Литературном музее, лишь один раз зафиксировано чтение таких совсем ран­них стихотворений, как “Читая Гамлета” (запись 1962 года) и “Любовь” (запись 1963 года). Объясняется это тем, что в последние годы жизни — а большинство записей было сделано именно тогда — Ахматова обычно вообще отклоняла просьбы прочитать ранние стихи.

Игн. Ивановский рассказывает в своих воспоминаниях (“Север”. 1969. № 6. — С. 115) о том, как, не соглашаясь записать на его магнитофон стихотворение “Сжала руки под темной вуалью...”, Анна Андреевна сказала: “Я забыла, как это произносится”.

Думаю, что это была лишь вежливая форма отказа читать одно из тех знаменитых стихотворений, особое пристрастие к которым иных читателей вызывало у нее оттенок досады. Но иногда некоторым счастливцам удавалось ее уговорить, и стихотво­рение “Сжала руки под темной вуалью...” дошло до нас даже на двух пленках: одна была записана в Москве поэтом Сергеем Дрофенко, другая — радиожурналисткой Зоей Давыдовой в Ленин­граде.

<…>

Самую большую по времени звучания запись, посвященную раннему периоду жизни и творчества Ахматовой, посчастливи­лось сделать И. Д. Рожанскому в 1963 году. Пленка запечатле­ла воспоминания Анны Андреевны о встречах в 1911 году с Амедео Модильяни, тогда еще безвестным итальянским худож­ником. Эти воспоминания были впоследствии опубликованы. Но звукозапись наряду с драгоценными приметами времени доно­сит до нас еще и интонации когда-то произнесенных фраз. Рас­сказывая, Ахматова передает некоторые фразы Модильяни по-французски, то есть так, как они звучали в устах худож­ника.

Гораздо охотнее, чем ранние свои стихи, читала Ахматова лирику более поздних лет. Причем нередко записывала на магнитофон тот или иной цикл полностью. Правда, из цикла “Разрыв” иногда выбирала только одно стихотворение — “И как всегда бывает в дни разрыва...”, но чаще читала все три.

 Известно несколько пленок, сохранивших ее чтение циклов “Cinque” и “Полночные стихи”. То, что Ахматова записала их целиком, понятно: эти стихотворения так тесно взаимосвязаны, что могут быть достаточно полно восприняты только в контексте всего цикла. Поэтому, на мой взгляд, неправомерны попытки включе­ния в радиопередачи отдельных фрагментов этих записей: слишком многое теряют стихи ахматовских лирических циклов, вынутые из “естественной среды обитания”.

Большое место в звуковом фонде Ахматовой занимает тема поэтического творчества. И для радиопередач, и на магнитофоны любителей были записаны стихотворения из цикла “Тайны ре­месла”. Их она включила в 1962 году и в первую свою грам­пластинку.

<…>

В годы войны Ахматова написала много прекрасных стихотворений; некоторые из них сохранились и в звукозаписи. Особенно часто звучит по радио и на пластинках стихотворение 1942 года “Мужество”.

<…>

Многие тени воскрешает ахматовская “Поэма без героя”, которая, тоже записана на пленку, и не один раз..

Примечательно, что один из фрагментов, долгое время отсутствовавший по цензурным условиям в печатном тексте поэмы, впервые был опубликован именно в пластинке Ахматовой (“гранд” 1968 года) и появился в журнале “Театр” как цитата из этой пластинки:

 …И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской Земли.

Ряд прозаических и стихотворных фрагментов, в том числе и тех, что были опубликованы лишь в последнее время, а также примечательные звуковые варианты некоторых строк можно найти на компакт-диске “Анна Ахматова читает “Поэму без героя”. Этот диск, изданный очень небольшим пробным тиражом, предназначен для узкого круга специалистов: ведь “Поэма без героя” для восприятия на слух все-таки трудна. Я неоднократно в этом убеждался, предлагая слушателям вече­ров, проводимых в Литературном музее, то один, то другой фрагмент ахматовской фонограммы. Пожалуй, легче всего воспринималась глава, посвященная Петербургу 1913 года.

<…>

Стихи Анны Ахматовой сейчас много и часто издают. На этом фоне менее заметны изда­ния пластинок и дисков с записями авторского чтения. Между тем, одна из пластинок переиздавалась уже восемь раз, что для лите­ратурной пластинки является своеобразным рекордом.

А первая, маленькая пластинка со стихами из цикла “Тайны ремесла”, вышла еще при жизни Ахма­товой, в 1962 году. Вторая, та, что выдержала восемь изданий, — была выпущена в 1968 году. В нее вошли стихи первой пластинки (кроме “Музы”), стихи военных лет, цикл “Cinque”, часть цикла “Полночные стихи”, фрагменты “Поэмы без героя”.

Еще года через два появилась маленькая пластинка лирических стихотворе­ний, также уже несколько раз переизданная.

Несколько изданий выдержала и последняя, четвертая пластинка “Анна Ахматова. Стихи и проза”, вышедшая в 1984 году и составленная по звуковым материалам Ленинградского радио, Государственного литературного музея и частных коллекций. Вошли в нее и воспоминания о Модильяни и некоторые ранние стихи, записи которых до последнего времени были почти никому не известны (даже хорошо знающий ахматовское наследие Александр Межиров утверждал в телепередаче 1979 года, что в звукозаписях “остались только стихотворения поздне­го периода”.

Изданы уже и записи авторского чтения “Реквиема”, которые в фрагментах и полностью сохранились в нескольких звуковых собраниях — Н. Н. Брауна, Н. Н. Глен, И. М. Ивановского, О. А. Ладыженской, И. Д. Рожанского... Поэтому существует возможность услышать голос Анны Ахматовой, читающей весь этот необычайный, потрясающей поэтической силы цикл от начала до конца. И еще раз вспомнятся нам гордые, горькие и провидческие ахматовские строки:

 ...И все-таки узнают голос мой,
И все-таки ему опять поверят.

Кроме уже названных пластинок, отдельные стихи Ахматовой в авторском чтении представлены и на пластинках серий “Гово­рят писатели”, “Только одно стихотворение”, “Поэты читают свои стихи” и других. Со второй половины 60-х годов записи голоса Ахматовой издаются за рубежом.

Так, например, Би-би-си отпечатала пластинку, на которой Ахматова говорит на французском языке о “Поэме без героя”, читает отрывок из нее и еще несколько стихотворений. Запись сделана летом 1965 года. Тогда же, как это стало известно, она по просьбе известного литературоведа и переводчика Питера Нормана прочитала “Реквием” (эта запись была издана на компакт-кассете). Магнитофон для записи Питеру Норману одолжил известный в Англии литературный критик и автор радиобесед о русской литературе Виктор Франк.

<…>

...Мне довелось записывать на пленку многих литераторов. Вот уже сорок лет, как это несколько странное занятие является моей основной профессией. Но кажется, что с того памятного дня, когда я приехал с магнитофоном к Анне Андре­евне Ахматовой, мне уже никогда не приходилось иметь дело с поэтом, который бы так ясно представлял себе, что читает стихи не только собеседнику, не только тому, кто сейчас сидит перед ним с микрофоном, и не только тому, кто, допустим, через неделю-другую будет слушать эту запись по радио или через год-другой — с пластинки, но читает для многих и многих будущих поколений. Чувство будущих читателей, будущих слу­шателей было у Ахматовой очень сильно.

Много лет спустя после посещения Комарова я узнал, что Анна Андреевна тогда так и не поверила, что запись делается “просто так, для истории”. В собрании ахматовских материалов поэта и переводчика А. Г. Наймана я нашел пометки Ахматовой, относящиеся к тому дню, — листок с перечнем прочитанных ею стихов, озаглавленный “Радио”. Впрочем, возможно, что Анна Андреевна просто не знала, как по-другому обозначить человека с репортерским микрофоном.

 Но главное, что и в микрофон радиорепортера Анна Ахматова чита­ла так, как читала бы для истории.

На прощание я сфотографировал Анну Ахматову на крыльце ее “Будки”, и эту фотографию считаю одной из самых больших удач своей журналистской жизни. <…>
 

Еще не прошло и месяца со смерти Алексея Парщикова, а праздничные майские дни опять принесли печальную новость – 6 мая в Нью-Гемпшире умер поэт и эссеист Лев Владимирович Лосев. Ему был 71 год.

Весть вдвойне грустная: Лев Владимирович был не только выдающимся поэтом, но и ценителем, внимательным слушателем звучащей литературы.

Обычно говорят о влиянии на творчество Лосева поэзии Бродского, другом и биографом которого был Лев Владимирович. Здесь явная аберрация.  Они, безусловно, взаимодействовали в интеллектуальном и человеческом плане - Бродский однажды сказал, что как к старшему в жизни относится только ко Льву Лосеву, но в плане поэтическом (и теперь это особенно важно подчеркнуть) Лосев был абсолютно самостоятелен. Это был большой русский поэт, наследие которого читателям еще предстоит освоить. (Так когда-то говорили о влиянии на Арсения Тарковского Мандельштама, и потребовались годы, чтобы понять и признать, что влияние это на самом деле ничтожно). Если бы сейчас кто-нибудь задумал написать исследование о русской поэзии, так сказать «от Бродского до наших дней», правильнее всего, на мой взгляд, было бы начать его со стихов Льва Лосева, именно по разности их поэтического взгляда на мир при общей ориентации на классическую форму стиха, унаследованную от акмеистов (хотя в стихах Лосева слышится иногда и дальнее эхо ОБЭРИУтов). Я убежден, что ни одна будущая антология современной (конца XX – начала XXI века) поэзии не обойдется без его стихов, и уж точно будет без них неполной.

Читает Лев Лосев:

25. В долготу дней // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, № 4, 2009 

В очередном номере «Нового мира» опубликовано 25-е по счету CD-обозрение Павла Крючкова, и это обозрение, как пишет автор, станет последним.

Увы. Очень жаль.

Начатый ровно 4 года назад (в апреле 2005 года), этот проект был единственным в своем роде, и само его существование в авторитетном литературном журнале отчасти «легитимировало», выводило из тени жанр звучащей литературы, не говоря уже о той неоценимой моральной поддержке, которую оказывали эти публикации любителям-одиночкам, вроде меня. Не скрою даже, что эти CD-обозрения стали одной из причин появления этого ЖЖ, и расставаться с ними, как со старыми друзьями, мне теперь жаль.

Но, как известно, «всему на свете приходят сроки…»

«Всего каких-то лет десять тому назад, - пишет Павел Крючков, подводя итоги проекта, - компакт-диски с голосами писателей исчислялись единицами, а редкие звуковые файлы на тех или иных литературных сайтах воспринимались как диковина. Сегодня Всемирная сеть приросла литературными аудио- и видеопроектами, книги поэтов все чаще выходят с приложениями в виде компакт-дисков, ловко крепимых внутри книги к твердому переплету, появились целые CD-аудиоантологии, на презентациях которых поэты-участники читают себя «вживую». Культурное явление на наших глазах превратилось в тенденцию и даже — в традицию.  И мне радостно думать, что, пока оно было явлением, мы писали о нем, вольно или невольно способствуя (пусть и малым усилием!) его популяризации.

Все главное о явлении — сказано.

Мы вспомнили патриархов и учителей, совершили несколько литературоведческих и даже мемуарных экскурсов, поприветствовали начинания, поговорили о такой новой и странной еще вчера теме, как «аудионаследие» отдельного литератора, и даже опробовали собственный звуковой проект (и в Сети, и на архивных носителях).»

Мне особенно приятно, что среди сетевых проектов, посвященных звучащей литературе, в последней публикации отдельно отмечен мой журнал «Фонографика». С момента его запуска я старался отслеживать выходы новых СD-обозрений, и если вдруг кто-то из посетителей моего журнала не читал эти публикации Павла Крючкова, я очень рекомендую прочитать их. Они написаны интересно и профессионально. Автор знает и любит предмет своего исследования.

Для того чтобы вам было проще найти эти публикации, ниже я помещаю соответствующие ссылки.

Обозрения 1-5 (апрель-декабрь 2005)
«Голоса Шилова», Александр Блок, Осип Мандельштам, Анна Ахматова

Обозрения 6-10 (февраль-октябрь 2006)
Мария Петровых, Лидия Чуковская, Иосиф Бродский, «Футуристы и Алексей Крученых», Борис Чичибабин

Обозрения 11-13 (декабрь 2006 – апрель 2007)
Алексей Дидуров, «Лев Шилов: незавершенное («Голос Гумилева)», Корней Чуковский

Обозрения 14 и 15 (июнь – август 2007)
«Маяковский, Лиля Брик и Соснора»

Обозрения 16, 17, 18 и 19 (октябрь 2007 – апрель 2008)
«Борт Сергея Филиппова», коллекция А.И.Лукьянова, «Воскрешение звуком (публичная демонстрация аудиозаписей)», настоящее и будущее отдела звукозаписи Гослитмузея

Обозрения   20 – 22
Андрей Битов, поэт читает поэта

Обозрения 23 и 24
Александр Солженицын, «Голоса за холмами. Иностранные поэты»

25. В долготу дней // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, № 4, 2009 

В 1996 году Лев Шилов и Сергей Филиппов подготовили для Гослитмузея методическую кассету «Читает Владимир Набоков». На этой пленке были собраны записи чтения Набоковым шести стихотворений Тютчева и трех стихотворений Пушкина, а также авторские записи нескольких стихотворений на русском и английском (в основном) языках. Завершало кассету стихотворение из «Лолиты», о котором мне хотелось бы сказать несколько слов:

Wanted, wanted: Dolores Haze.
Hair: brown. Lips: scarlet.
Age: five thousand three hundred days.
Profession: none, or "starlet." <…>

Cтихотворение это хорошо известно, и авторский перевод можно найти в любом русском издании (25-я глава второй части романа) или в сети (например, здесь).

Запись стихоторения на плёнку  была сделана 5 апреля 1964 года, когда Набоков выступал в нью-йоркском еврейском культурном центре «92nd street Y». Писатель прочитал тогда «Балладу о Лонгвуд Глен», несколько отрывков из романа «Бледный огонь», лекцию о русской поэзии, и завершил свое выступление этим стихотворением. Вот эта запись:

В коллекции редких книг и рукописей Корнельского университета, где Набоков профессорствовал с 1948 по 1958 год, хранится обнаруженный сравнительно недавно автограф этого стихотворения. Он выполнен на свободных страницах авторского экземпляра набоковских «Стихотворений» (“Poems”) издания 1961 года. Вот фотокопия этого автографа (кликнуть для увеличения):

Сопоставление аудиозаписи и рукописи наводит на некоторые размышления.

Во-первых, привлекает внимание пометка «5 min.» рядом с заголовком «Poem from Lolita», сделанная, как установлено, рукой Набокова. Эти «5 min.» примерно соответствуют времени чтения автором стихотворения (фактически фонограмма длится около 4-х минут, но, возможно, Набокову здесь не нужна была хронометрическая точность). Кроме того, здесь же, в рукописи, стихотворению предпослана ремарка «Written by Humbert Humbert after Lolita’s disappearance», дословно совпадающая с предварительным комментарием Набокова в аудиозаписи. 

Далее: в последней строфе автором вычеркнуто «Dolores» и сверху поставлено «Lolita». Строка, таким образом, стала звучать: «My car is limping, Lolita Haze,». Именно так он и читает в записи 1964 года. Но в опубликованном английском оригинале (во всяком случае в издании, которое мне приходилось видеть) здесь стоит «Dolores». (Напомню, что роман на английском языке впервые опубликован в Париже в 1955, в Нью-Йорке – в 1958, а в 1962 вышел знаменитый фильм Стэнли Кубрика, познакомивший с романом, как принято говорить, широкую аудиторию).  

И, наконец, дополнительные пометки в рукописи (подчеркивания, ударения) практически точно соответствуют интонационным модуляциям в аудиозаписи. Особенно отчетливо это слышно во второй строфе, когда Набоков делает особенное интонационное ударение на слове «Why» в строке «Why are you hiding, darling?», как бы растягивая его. Это же слово подчеркнуто в рукописи двумя чертами.  

Что же всё это значит?

Можно предположить, что автограф, хранящийся в Корнельском университете, появился на чистых листах книги 1961 года именно при подготовке к нью-йоркскому выступлению.

Вероятно, Набоков переписал стихотворение, желая включить его в программу встречи (поменяв при этом по каким-то одному ему известным причинам имя в последней строфе). Потом он проверил (просто для себя или по просьбе организаторов выступления) сколько времени занимает чтение («5 min.») и записал небольшой предваряющий комментарий «Written by Humbert Humbert…». 

Даже если это предположение неверно, и запись стихотворения появилась при подготовке к какому-то другому, более раннему выступлению (какому? когда?), на встрече в «92nd street Y» 5 апреля 1964 года Набоков, как явственно слышно из аудиозаписи,  читал именно по корнельскому автографу, и мы, таким образом, имеем редчайшую возможность слышать авторское исполнение стихотворения и, одновременно, видеть текст, которым пользовался автор.       

17 апреля исполнилось 125 лет со дня его рождения. Первое, что приходит в голову почти всем, это  пять строчек из «Стеньки Разина»:

Сарынь на кичку,
Ядреный лапоть
Пошел шататься по берегам.
Сарынь на кичку.
Казань - Саратов…

Дальше обычно уже никто не помнит. Вот и в беседе с В.Д. Дувакиным, записанной в 1968 году, частый посетитель московского "Кафе поэтов" Дмитрий Алексеевич Егоров, когда пошёл разговор о Каменском, вспомнил то же: «…невероятно мощный голос. Когда он читал "Стеньку Разина"... это было невероятно - разгульно, мощно и так далее...» Это было в 1917 году. 

* 

Биография Каменского так и просится в киносценарий. Впрочем, появись он в самом деле, скептики,  вероятно, посчитали бы, что это "чересчур": сирота, бухгалтер, профессиональный актер, революционер-железнодорожник, поэт, художник, агротехник, строитель и архитекотр, изобретатель, пионер отечественной авиации, чудом уцелевший после падения самолета, основатель и убежденный пропагандист русского футуризма, побывавший в тюрьме в 1905-м и 1918-м и чудом избежавший застенков НКВД в 1937-м,  знакомый Куприна и Сологуба, друг Маяковского и Хлебникова, киноактер и, в конце жизни, инвалид, на долгие годы лишенный возможности двигаться, но не павший духом - не слишком ли для одного человека? 

Нет, если это - Василий Каменский.

Он был непобедимым оптимистом, бунтарем, искателем, будетлянином. Быть Василием Каменским - это значит быть вечно восемнадцатилетним», - говорили о нем современники.  Он сам называл себя «песнебойцем» и «солнцачом». И, действительно, как будто бы проглотил атом Солнца, который всю жизнь питал его стихи и его самого неукротимой энергией и творческим огнем.  «Он родился задолго до того, как поднялся в воздух первый летательный аппарат братьев Райт, а в последний год своей жизни, безнадежно больной, лишенный возможности говорить и двигаться, поймал, как луч заходящего солнца, улыбку Юрия Гагарина…» И добавлю:  родился, когда умами властвовали Надсон, Апухтин и Фофанов, и успел заглянуть в будущее, где первые, но уверенные шаги  делал Бродский и  близки уже были вечера в Политехническом. Удивительная судьба!

 
После выхода в свет поэмы "Маяковский начинается" Николай Асеев подарил эту книгу Каменскому с надписью: "Дорогому и единственному Василию Васильевичу Каменскому, капитану корабля, на котором адмиралом эскадры поэзии прошел сквозь жизнь Велимир Хлебников, где дальнобойным орудием поворачивался Володя Маяковский, на котором я взбирался юнгой на мачты".


*

Послушайте в авторском чтении знаменитые строчки, с которых мы начали эту публикацию. Запись 1959 года сделана в московской радиостудии. Отрывок из поэмы «Степан Разин» читает Василий Каменский.

13 марта в новом здании научной библиотеки МГУ состоялась встреча , посвященная 100-летию известного филолога и преподавателя, выдающегося звукоархивиста, основателя собрания фонодокументов по истории отечественной культуры и науки XX века Виктора Дмитриевича Дувакина. Выступали его друзья, коллеги и ученики, была устроена выставка фотографий, книг и публикаций, демонстрировались фрагменты аудиозаписей. В издательстве Прогресс-Плеяда к юбилею вышла книга «Возвышенный корабль. Виктор Дмитриевич Дувакин в воспоминаниях современников» (М, 2009).

*

Споря однажды с переводчиком и искусствоведом С.В.Шервинским о необходимости устных воспоминаний и принципиальном отличии таких записей от литературных (письменных) мемуаров, Виктор Дмитриевич Дувакин в нескольких, сказанных в пылу полемики фразах, фактически сформулировал профессиональное кредо историка-звукоархивиста: «…Мне нужна не curriculum vitae,  - сказал он, - мне нужен живой человеческий рассказ… В [магнитофонной] записи живой человек, говорящий, и живой человек, о котором говорится, сохраняется по-другому и в чем-то менее полно, а в чем-то более полно, чем в письменной речи… Я стараюсь [записать, сберечь то, что еще можно], хотя прекрасно понимаю, что моя работа подобна работе человека, который встал, положим, с ведерком, даже с большой бадьей, на берегу Байкала и стал бы его вычерпывать. Но лучше что-нибудь, чем ничего!.. »  

И надо сказать, что Виктор Дмитриевич со своим «ведерком» действительно сделал  в отечественной звукоархивистике удивительно много. Достаточно вспомнить, что именно он, будучи еще до войны, сотрудником Гослитмузея, в 1938 году по собственной инициативе и практически на собственные средства перевез из Ленинграда в Москву уже практически бесхозные к тому времени фоновалики, записанные С.И.Бернштейном, и тем самым спас от гибели хорошо известные нам теперь голоса Блока, Маяковского, Брюсова, Гумилева… О том, как это происходило, Виктор Дмитриевич подробно рассказал в 1970-е годы Л.А.Шилову, бывшему, к слову сказать, его учеником в на филфаке МГУ.

В 1966 году в связи с позицией Виктора Дмитриевича Дувакина в деле Синявского-Даниэля - а он выступил в том процессе единственным (!) свидетелем защиты - Дувакина отстранили от преподавания и уволили с факультета как "не соответствующего занимаемой должности". Было сказано: «Если преподаватель не может отличить советскую литературу от антисоветской – ему не место на филологическом факультете».  

После многочисленных обращений студентов и преподавателей, ходатайствовавших за Виктора Дмитриевича, и личной просьбы знаменитых математиков Александрова и Колмогорова, ректор МГУ Иван Георгиевич Петровский, взяв на это деньги из ректорского фонда, зачислил Дувакина старшим научным сотрудником на кафедру научной информации, где Виктор Дмитриевич (опять же по собственной инициативе) начал создавать фонд звуковых мемуаров по истории русской культуры первой трети XX века. 

С мая 1966 по июнь 1982 года  с простейшим звукозаписывающим оборудованием (громоздкий катушечный магнитофон, слабенькие микрофоны), при помощи только нескольких своих учениц Виктор Дмитриевич Дувакин сумел записать 836 магнитофонных пленок, проведя беседы с более чем 300 деятелями науки и культуры. Если учесть, что каждая запись сопровождалась сначала долгими и подчас трудными переговорами, а потом требовала аннтирования и научного анализа - результат покажется просто феноменальным. 

Сейчас  это собрание записей стало основой фондов Отдела устной истории фундаментальной библиотеки Московского университета, и продолжает осваиваться исследователями. Расшифровывая записи (а работа эта достаточно кропотливая), ученики и сотрудники В.Д. Дувакина готовят и издают  книги,  которые становятся заметными событиями (таковы, например, «Беседы с М.М.Бахтиным», «Воспоминания Н.В.Тимофеева-Ресовского»); пленки дают материал для  интересных публикаций по истории культуры и науки. Кроме того, сотрудники Отдела устной истории продолжают записывать живые воспоминания, и собрание фонодокументов уже достигло полутора тысяч. 

Тем, кто не знаком с именем и деятельностью Виктора Дмитриевича Дувакина, я очень рекомендую прочесть эту статью:

Споров Д. Живая речь ушедшей эпохи: собрание Виктора Дувакина // Новое литературное обозрение, № 74, 2005.

Там же приводится библиография уже опубликованных материалов.

Примерно год тому назад я рассказывал о звучащем альманахе «Юрий Олеша». Повторяться нет смысла, но сейчас, в дни 110-летия писателя, мне хотелось бы дополнить ту публикацию звуковым фрагментом. Это - миниатюра «Сердце» из книги «Ни дня без строчки». Запись сделана  писателем Филиппом Гоппом на домашний магнитофон (отсюда фоновые шумы). Читает Юрий Карлович Олеша.

На самом деле, это не одна пластинка, а целое «собрание сочинений», состоящее из семи дисков. Знаменитый кинорежиссер Михаил Ильич Ромм записал когда-то на домашний магнитофон, как он сам выразился, «новеллы, которые попались ему по дороге в его жизни», и вот, часть этих записей была обработана и выпущена фирмой «Мелодия» в конце 1980-х. 

Материал этот представляет большой интерес: в своих устных рассказах (а записывались они в конце 60-х – начале 70-х годов) Ромм не побоялся вполне отчетливо продемонстрировать советские методы управления культурой и искусством, дав попутно убийственно-точные характеристики целого ряда партийных и «общественных» деятелей от Сталина и Хрущева до Большакова и Дукельского, от Горького и Шолохова до Михалкова и Грибачева.

Среди действующих лиц этих рассказов – Эйзенштейн, Солженицын, Эрнст Неизвестный, Аркадий Аркадьевич Пластов и многие другие писатели, художники, кинематографисты… Вдвойне ценно, что эти живые воспоминания фиксируют суждения не стороннего наблюдателя или исследователя, а исходят от непосредственного участника событий. Причем обладающего феноменальной наблюдательностью и выдающимся даром рассказчика.   

Рассказы получились действительно острые. Недаром, зная о существовании этого звучащего архива, некоторые учреждения, распоряжавшиеся творческим наследием режиссера, оказывали давление на его родственников, желая наложить на эти записи свою лапу. По счастью это им не удалось.

Вот два небольших рассказа Михаила Ромма - «Фильм для Сталина» и  «Кинематографисты в гостях у Горького и Ромена Роллана» .

Вышедшая в 1990-м году седьмая, заключительная, пластинка серии сопровождалась статьей дочери Михаила Ромма, Натальи Кузьминой.  Вот эта статья с некоторыми сокращениями.

"Михаил Ильич Ромм всю жизнь любил рассказывать и делал это блестяще.<…> Сколько помню отца, он всегда, придя домой с работы, поев и чуть-чуть отдохнув, обычно «докладывал» семейству «основные события» дня. И эти самые «основные события» в его изложении превращались в маленькие своеобразные произведения искусства, чаще всего веселые.

А в жизни Ромма было далеко не все так уж и весело: и неоднократные увольнения со студии «за самоволие» и из ВГИКа за то же, суд, чести над ним по обвинению в «безродном космополитизме», стычки с руководством кинематографии, а позже и телевидения, крупные неприятности с ЦК и так далее. А начальство Ромма всегда не любило: «неудобным» он был для них человеком. Но Ромм умел каким-то удивительным, совершенно непостижимым образом отряхнуться от дураков, бюрократов, а порой и просто откровенных мерзавцев. <…> Юмор спасал Ромма на протяжении всей жизни   и   одновременно   помогал   многим   кинематографистам и друзьям Ромма.

Шесть лет, с 1956-го по 1962 год, Ромм не ставил фильмов. Шел внутренний процесс пересмотра своего творчества, «сдирания шкуры навыков». Моя мама Елена Александровна Кузь­мина, жена Ромма, говорила ему: «Ну, чего ты мучаешься?! Сиди себе дома да пиши. Ты же прекрасно пишешь, ты бы мог быть писателем!» — «Да никакой я не писатель! Не могу я писать, сидя в тишине кабинета». Действительно, Ромму необходимо было всегда находиться в гуще событий, необходимо было ощущение людей, жизни. Если вдруг в доме переставал трезвонить телефон или затихал поток бесконечных посетителей, Ромм мрачнел. Ему необходимо было ОБЩЕНИЕ. Кто-то сказал, что «дар общения — это дар божий, который редко кому дается». Ромм обладал этим даром в полной мере, и его рассказы были одной из форм этого общения. А вот записать их на бумаге у Ромма никогда не возникало желания.   «Мысль   обгоняет   руку, — говорил   Ромм, — И пока пишешь, забываешь, о чем хотел сказать».

Если не ошибаюсь, то году в 1966-м, уже работая над озвуча­нием фильма «Обыкновенный фашизм» с переводом его на немец­кий язык в ГДР, Ромм, что называется, «сломался»: «Купил магнитофон, уж очень был хорош! Проклятый капитализм попутал!»

И вот на даче, в своем кабинете, на втором этаже, плотно за­крывшись от нас. Ромм начинает пробовать наговаривать свои новеллы-рассказы на магнитофон, поначалу стесняясь даже самого себя, а еще больше — магнитофона.   Это оказалось   совсем другим видом искусства     значительно    более    трудным,    чем    живой    рассказ   в   непосредственном   общении   с   собеседником.   Первые   рас­сказы Ромм перезаписывал по два, по три раза. Искал форму, искал какие-то лишь ему ведомые законы, которые требует запись на пленку. Наговаривал стоя или ходил из угла в угол, как всегда, темпераментно, решительно. Курил. На ходу то удалялся, то прибли­жался к магнитофону. Но магнитофончик, маленький, совсем дешевенький, оказался действительно прекрасным: он ровно брал голос Ромма, в одном диапазоне. И только гул пролетающих над дачей самолетов, лай собак и голоса домашних, доносящиеся с первого этажа и из сада, свидетельствовали о том, что запись ведется не в тонстудии. А то, что пленка кое-где «загрязнена» звукам» дома, так, может быть,   в   этом даже есть своя  прелесть.

Через какое-то    время    Ромм    решился,    наконец,    показать    (он именно так и говорил   всегда:   «показать»,   а   «не   дать   послушать») своим   друзьям,   прямо   там,   на   даче,   первые   свои   рассказы.   Это были «Тост Николая Шенгелая» и «Семен Семенович Дукельский».  Собралось несколько писателей, профессионалов,   более чем   «поднаторевших» в своем цеховом   деле.   И,   тем   не   менее,   рассказы Ромма вызвали бурю    восторгов.    Смешные    и    грустные,    ироничные, они были сделан не только    на    высоком    артистическом уровне. Они были сделаны точно — социально и   исторически.   «Бесконечно интересные, маленькие законченные шедевры» — такова была реакция первых слушателей.    Вот    тогда-то,  видимо,    Ромм и надумал делать «Книгу устных рассказов», начал систематически, но без какой-либо хронологической последовательности наговаривать на магнитофон новеллы для этой своеобразной книги: «что придет на ум, то и говорю»

В результате этого решения «что придет на ум, то и говорю» материал книги получался настолько острый, что Ромму стало оче­видно, что он делает книгу «в стол». Это сейчас, в пору гласности, пожалуй, уже мало чем можно удивить народ. А тогда, в 1966 — 1967 годах, такие материалы, как, например, рассказы «В дни смерти Сталина» или «Четыре встречи с Н. С. Хрущевым», вызывали у слушателей реакцию, близкую к шоковой. <…>

Прошло столько лет с момента диктовки этих рассказов, а они и по сей день не потеряли своей остроты. <…> Основным завораживающим свойством этих рассказов было (и остается) абсолютное узнавание слушателями времени и людей. Когда Ромм показывал свои новеллы, его просили поставить их во второй и в третий раз! Думаю, что Ромм, наблюдая за слушателями, за их реакцией, получал не меньшее удовольствие, чем слушатели: Ром­му всегда было очень важно, чтобы он был понят зрителем, слуша­телем, читателем сейчас, сегодня, а не только в будущем, на что уповали, скажем, даже некоторые его ученики. Ромм был понятен своим современникам и перешагнул в будущее. <…> «Зрение» Ромма — художника и гражданина — уникально.

Весь материал, кроме нескольких рассказов, — так сказать, на­иболее нейтральных, изданных фирмой «Мелодия» в 1983 году, — лежал в домашнем архиве и ждал своего часа. И дождался.  <…>

24. Голоса за холмами. Иностранные поэты // Звучащая литература. CD-обозрение Павла Крючкова / Новый мир, №2, 2009.

На этот раз речь идет о зарубежной литературной звукоархивистике. Правда, как справедливо отмечает автор обозрения, тема эта не такова, чтобы ее можно было исчерпать одной публикацией, поэтому обозрение, как свойственно этому жанру, лишь намечает контуры.

Согласен, здесь нужно бы объемное исследование, только оно (уж простите за пессимизм) вряд ли когда-нибудь будет написано – слишком специфичен и обширен (в том числе географически) материал. Даже если вести речь только о национальных архивах США, радиостанциях, киностудиях, звукозаписывающих компаниях, музеях и колледжах – описание литературного наследия, хранящегося в их фонотеках, займет, я полагаю, не один том. Что уж говорить, об освоении этого фонда, его научной оценке, широкого распространения. Да и копирайт там – не пустой звук. А, ведь, есть еще Латинская Америка – практически неоткрытый архивный материк. Бог знает, какие сокровища хранятся там под спудом.

Всё это, однако, еще мало кого интересует. Как у нас, так и у них.

Так получилось, что в начале этого года я провел несколько недель недалеко от Нью-Йорка и в самом Городе. Естественно, я попытался использовать это время с максимальной пользой - облазил десятка два букинистических магазинов, виниловых развалов и распродаж подержанных дисков, о каких удалось узнать из различных путеводителей и которые попались по пути. Что сказать?  Улов крайне невелик. Нет, почти в каждом месте был отдельный стеллаж или полочка, помеченная табличкой «Spoken word» (термин, кстати, весьма емкий и, на мой взгляд, удачный), сотрудники всегда относились к моим розыскам с пониманием, и им не приходилось, как это не раз бывало в Москве и, особенно, в других российских городах, по десять минут объяснять что такое «читает автор» и почему «какой-то известный артист» мне не подойдет. Но, увы… 

Вот, напротив знаменитого букинистического магазина «Strand» на углу Двенадцатой улицы и Бродвея (Нью-Йорк О.Генри!) примостился почти незаметный магазинчик старых пластинок – чего там только не было: речи Уинстона Черчилля, записанные им самим, голоса Голды Меир, Мартина Лютера Кинга, всех президентов, начиная чуть ли ни с Гардинга и т.д. и т.п. (кстати, все очень не дешевые). Из литераторов же оказался, как ни смешно, только Evgeniy Evtushenko, изданный «Мелодией» альбомом из двух дисков-гигантов в каком-то экспортно-пропагандистском варианте. Я спросил: «Почему?» Пожилая интеллигентная женщна-хозяйка ответила: «Спроса на литературные записи почти нет, мы их стараемся и не брать, когда приносят».   

Тем не менее, трехдисковая The Caedmon Poetry Collection, о которой расказывается в обозрении, и  которую мне тоже удалось приобрести, действительно порадовала:   Йейтс, Оден, Каммингс, Фрост, Элиот, Пабло Неруда, Эзра Паунд, друг Бродского Дерек Уолкотт, сам Бродский… Замечательная по полноте и разнообразию антология. И удобно оформленная.

 «…Мне видится, - пишет Павел Крючков, - аудиоальманах с избранными звукозаписями зарубежных поэтов, соединенными с комментариями и чтением тех, кто их переводил и о них писал. Верю, что когда-нибудь такое издание в России осуществится. И рядом с записью Одена будет Бродский, с Робертом Фростом — Олег Чухонцев и — если отыщется — Андрей Сергеев. Записи чтения Эудженио Монтале и Сальваторе Квазимодо мне слышатся «аранжированными» Евгением Солоновичем, Октавио Паса — Гелескулом и Грушко. Записи Шеймаса Хини и Йейтса непредставимы для меня без голоса Григория Кружкова, Жана Кокто и Рене Шара — без Михаила Яснова. Имен должно быть гораздо больше, но главное, что подобный проект соединит многое со многим: стихи наших любимых иностранцев приобретут большую стереоскопичность, еще более приблизят этих людей к нам, воистину оживят их».

С этим нельзя не согласиться.

Голос - это работа души,
Это воздух, озвученный нами.
Это нёбные ниши, кряжи,
Альвеолы и зубы с губами.

Как на корочке хлебной прикус,
На горячей болванке воздушной
Отпечатан характер и вкус,
Грузный облик наш или тщедушный.

Соловей перебьет соловья,
Запоют, основной и резервный,
И не знаю, заслушавшись, я,
Где теперь тут второй, а где первый.

А для наших земных голосов
Нет замены - высокий ли, тусклый,
Он один: нет ему двойников
На звучащей шкале этой узкой.

И последним сдается - сперва
Вянет почерк и волос тускнеет.
И на что-то надежда жива
В нем, когда уже кровь холодеет.

125 лет назад – 17 января 1884 года – родился поэт, прозаик, переводчик, драматург Сергей Митрофанович Городецкий.

Талантливый и самобытный поэт, он был активным участником литературной жизни. Первая публикация его стихов была сделана Брюсовым в 1906 году в журнале "Весы". Художник Репин называл его "певцом национальных восторгов".

"Весь какой-то белый, светлый... Постоянная улыбка. Что-то очень русское, задорное. Какой-то Васька Буслаев",- писал о молодом Городецком, читавшем свои стихи на "башне" Вяч. Иванова, Д. В. Философов. Сам хозяин "башни", пленившись поэзией и личностью Городецкого, в стихотворном цикле "Эрос" (1906) создал "символическую" маску Юного Поэта.

Позднее Городецкий был одним из организаторов «Цеха поэтов» объединения акмеистов, куда входили Гумилев, Ахматова, Мандельштам, участвовал в издании журнала «Гиперборей», дружил с Блоком и Есениным… В советское время, он  работал либреттистом Большого театра, где в числе прочего написал новое либретто к опере Глинки «Жизнь за царя», переделав ее в «Ивана Сусанина», а также преподавал в Литературном институте.

Городецкий знал буквально всех, и умер в июне 1967 года, всех пережив– последний осколок серебряного века.    

Вот фрагмент из его воспоминаний об Александре Блоке, включенный в свое время Л.А.Шиловым в звучащий альманах «Блок и его современники».

Рассказывает Сергей Городецкий:

27 декабря - годовщина гибели Осипа Эмильевича Мандельштама. Как писала Надежда Яковлевна Мандельштам, «по крайней мере, по официальным данным, а других у нас нет. Официальным доверять нельзя, но приходится». Великий русский поэт, доведенный до грани безумия и полного физического истощения, скончался на Дальнем востоке зимой 1938 года в пересылочном лагере со странным, конструктивистским названием «Вторая речка». Его последних стихов не знает никто, и место братской могилы, в которой он лежит, видимо, никогда не будет точно установлено – слишком много там братских могил.

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Всё лишь бредни, шерри- бренди,
Ангел мой…

Первый, полуофициальный вечер памяти Мандельштама проходил на мехмате МГУ 13 мая 1965 года.  На нем выступал Варлам Тихонович Шаламов. Невротически жестикулируя, свободно, «на последнем пределе» он прочел слушателям свой неопубликованный еще тогда рассказ «Шерри-бренди» о последних мучительных мгновениях жизни великого поэта. Имя Мандельштама не было названо ни разу, но это и не требовалось – было и так понятно о ком идёт речь. «…Жизнь входила сама как самовластная хозяйка: он не звал ее, и все же она входила в его тело, в его мозг, входила, как стихи, как вдохновение. И значение этого слова впервые открылось ему во всей полноте. Стихи были той животворящей силой, которой он жил. Именно так. Он не жил ради стихов, он жил стихами…»

Рассказ Шаламова пронзителен и лёгок, и в психологизме достигает почти толстовской высоты: смерть – не конец, а освобождение. Я не знаю, догадался ли кто-нибудь принести тогда в зал магнитофон, да, наверное, это было и небезопасно…

Вот этот рассказ в исполнении Вениамина Смехова:
 

Неожиданным эхом смерть поэта отозвалась в ахматовской «Поэме без героя». В самом начале поэмы, в заглавии первого посвящения, стоит дата – 27 декабря 1940 года. Тот день (или, вернее, ту ночь) Ахматова считала началом поэмы («первый раз она пришла ко мне…»). По странному совпадению это была годовщина гибели Мандельштама. По выражению Ахматовой, само Время увело поэму к волнам Тихого океана, к могиле поэта.

…И, как тогда снежинка на руке…

Н.Я.Мандельштам как-то спросила Ахматову об этой снежинке. Она ответила: «Ося знает». И еще: в конце первой главы на секунду звучит голос самого Мандельштама. В "Листках из дневника" Ахматова пишет: «Мы шли по Пречистенке (февраль 1934 года), о чем говорили – не помню. Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал: "Я к смерти готов". Вот уже 28 лет я вспоминаю эту минуту, когда проезжаю мимо этого места». 

 Читает Анна Андреевна Ахматова:

Впервые Мандельштам был арестован 13 мая 1934 года. Обыск в квартире в Нащокинском переулке шел всю ночь. Как водится, всё перевернули вверх дном, но особенно интересовались рукописями. «Старший чин, - пишет Н.Я. Мандельштам в «Воспоминаниях», - невысокий, сухопарый, молчаливый блондин, присев на корточки, перебирал в сундучке бумаги. Действовал он медленно, внимательно, досконально. <…> Каждая просмотренная бумажка из сундука шла либо на стул, где постепенно вырастала куча, предназначенная для выемки, либо бросалась на пол. По характеру отбора бумаг можно всегда сообразить, на чем собираются строить обвинение <…>. Мы все заметили, что чин интересуется рукописями стихов последних лет. Он показал О. М. черновик “Волка” [«За гремучую доблесть грядущих веков…»] и, нахмурив брови, прочел вполголоса этот стишок от начала до конца <…>».

Говорит Семен Израилевич Липкин:

Обстоятельствам ареста Мандельштама посвящена известная песня Александра Галича «Возвращение на Итаку»: 

Осип Эмильевич Мандельштам был сослан на три года в Чердынь, а потом переведен в Воронеж. Стихотворение из «Воронежской тетради» 1937 года «Стихи о неизвестном солдате» читает Валентин Дмитриевич Берестов. Это стихотворение было впервые напечатано лишь в 1960-ые в зарубежном собрании сочинений Мандельштама под редакцией Г.П.Струве и Б.А.Филиппова.

 В посвященном Мандельштаму эссе 1977 года («Сын цивилизации») Иосиф Бродский так отозвался об этом стихотворении: «Если честно, я не знаю ничего в мировой поэзии, что может сравниться с откровением четырех строк из "Стихов о неизвестном солдате", написанных за год до смерти:

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей --
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей...

Грамматика почти отсутствует, но это не модернистский прием, а результат невероятного душевного ускорения, которое в другие времена отвечало откровениям Иова и Иеремии. Этот размол скоростей является в той же мере автопортретом, как и невероятным астрофизическим прозрением. За спиной Мандельштам ощущал отнюдь не близящуюся "крылатую колесницу", но свой "век-волкодав", и он бежал, пока оставалось пространство. Когда пространство кончилось, он настиг время».

О судьбе и поэзии Мандельштама размышляет Иосиф Бродский: 

28 ноября 2008 года в Москве, в сквере на углу Старосадского переулка и улицы Забелина, наконец-то открыт памятник Осипу Мандельштаму. Памятник сделан на средства частных лиц.

Читает Лидия Корнеевна Чуковская: